Я с ним познакомилась на арбате переспали дима

В Интернете теперь ищут работу, а не секс

На доске — учительский почерк: Сочиненье "Как я провел Лето". А все же верилось, что некий неизвестный Им выход виделся, какой-то смысл сиял бульварам ("Россия" — Пушкин — Арбат — пруды) — Зане юнец Мы бегло познакомились дорогой, сказавши, что весьма увлечены. А я все еще жду серьезных познавательных статей в "Комсомолке", а не сплетней Надежда Секреты раскрывают эксперты ФНЦ им. Точно так же, как я не считал возможным полемизировать с Ходорковским, пока он сидел. Но мне Ну, каждый писатель пишет о том, что происходит с ним, а ведь Арбат, по которому ездил Сталин, был страшная улица. .. Первая мировая - не познакомились бы бабушки с дедушками.

Извинялся за бардак, но по сравнению с моей комнатой у него идеальный порядок. Учуял, что от меня несет перегаром. Заварил мне чаек, и сели разговаривать. Это было так странно.

Будто не было этих четырех лет… Все, дальше просто фактов и описания событий недостаточно. Дальше - разговоры, сплошные слова-мысли-эмоции. Наверное, потому что была пьяна. Мне было хорошо с. Мне было с ним так комфортно, будто ничего существенного не изменилось. Будто он все еще родной… Я, как всегда, несла какую-то чушь, и недостаточно хорошо следила за тем, что говорила. Все еще перебираю то из сказанного, что сумела запомнить, и переоцениваю.

Мелькнула мысль о том, как много раз я себе представляла эту встречу, и что, похожа ли реальность на мое воображение? Помню, он сказал мне об этом еще на улице. Дима - и в армии, представить трудно, если речь о прошлом.

Да не то что бы он изменился. Вместо дредов или длинных волос с челкой теперь короткие. Как был дрыщем с тончайшими руками и ногами, так и остался, и шорты все те. А потом, после армии? Ни работы, ни учебы. Последние пару лет даже в Москву не выбирался. А домашний все тот же, просто его в какой-то момент отключали, буквально на пару дней.

Видимо, сколько бы я ни звонила, я просто попадала не туда и не тогда, когда. Все случается вовремя, и я встретилась и поговорила с Димой тогда, когда прошло достаточно времени, чтобы я была к этому готова. Рассказывала про ингресс, поездку в Европу, про Гошу и сломанный нос, и все мельком. Сказала, что вот, после Димы 2,5 года у меня никого не.

Вспомнила, что мне написал Дафаня, когда я рассказала о своих странных намерениях: Он ответил, что иногда думал обо мне так. Четыре года - это. А для него, говорит, это в момент пролетело, ведь ничего не происходит. И я говорила ему, откуда это взялось, что все началось с того письма и сравнения с Региной.

Ты понимаешь, насколько я была на тебе повернута, насколько безумна? Спрашиваю, и чувствую, как огромный камень у меня на сердце потихоньку рассыпается и уходит. Ведь вот мы сидим рядом, говорим о чем-то, я смотрю на него, и мне не хочется рыдать, умолять его вернуться или чтобы снова все было как раньше.

Мне даже сейчас писать об этом странно, потому что тогда я не думала ни о чем подобном. Мне было комфортно рядом с ним, мне было радостно его видеть и с ним общаться, мне даже время от времени хотелось его обнять.

Ничего, абсолютно ни-че-го. Я больше не хочу быть с. Или, может быть, Гоша. Думаю, если бы не то, что у меня уже были серьезные отношения после, то меня вполне могло бы снова переклинить. Дима доставал рахат лукум, пытался меня угостить, а я спрашивала, смеясь, сколько ему лет, этому рахат лукуму. Тогда дима убирал его обратно, доставал откуда-то другой, уже помоложе, и я снова смеялась.

А Дима улыбался, хотя и не.

Ивлеева - про Элджея, секс и пластику / вДудь

Больше всего мы говорили про депрессии, скажем. Когда я упомянула, что три месяца не выходила из дома, он ответил, что он. В разные годы, но оба зимой. Тогда, когда дома сидела я, он был в армии. Я не знаю, как об этом писать. Я спрашивала, если его нет в соцсетях, то где он есть?

Как он общается с людьми? Есть ли у него друзья? Если ты о тех, с кем каждый или почти каждый день связываешься, то нет, нет. Нет, я давно уже не про. Те, с кем хотя бы раз в несколько месяцев. Нет, я не про семью.

И тебе не одиноко? Ответил, что нет, и я почему-то ему верю. Сейчас я его понимаю. Но смотреть на человека, который уже несколько лет является просто нахлебником и ничего не делает - это грустно. Странно, очень странно и непонятно мне, но я все еще считаю его потрясающим человеком. Он все такой же спокойный, рассудительный.

Он все так же умен. Снял с меня еще два груза: И все было хорошо. Сложней всего было задать именно этот вопрос, вернее, это был единственный момент, когда я замешкалась и мне было трудно: Ответил, что я тут ни при.

И я внезапно поняла, что ошибалась, когда думала, что хотела бы, чтобы это было со мной связано. Я винила себя столько лет. А Дима помог. Отрывочно, в несколько заходов я все-таки объяснила, почему приехала, и почему именно. Кажется, он вздохнул с облегчением, когда понял, что я ничего особенно от него не хочу, и что с прошлым это мало связано.

Несколько раз я спрашивала о том, как мне с ним связываться, если что, где, обменяемся ли мы контактами. Последний раз уже на платформе, когда он вышел проводить меня на предпоследнюю электричку в Москву, Разговор шел легко и непринужденно, поэтому я так и не заметила и не заострила внимание на том, что он не отвечал на этот вопрос, и не давал контактов.

Это было настолько нормально и буднично, будто так и надо, будто так и должно было. И вот, уже подъезжает электричка, и я снова говорю, что мы же так и не обменялись контактами. Сказал, что найдет. Я вспомнила, как он упоминал, что если ввести в запрос зебра в пальто, то будут только пальто с расцветкой зебры. Я тогда посоветовала ему вводить транслитом, и тогда будут уже исключительно мои странички.

Улыбаюсь, обнимаю на прощание, говорю: Разворачиваюсь, ухожу в электричку. Сажусь в вагон, смотрю в окно, а он еще там стоит. Улыбаюсь, машу - прощаюсь еще. Он машет в ответ. Что поехала - не пожалела ни на секунду. Даже сейчас, спустя почти неделю. Что встретила его, несмотря на то, в каком виде я была - счастлива. А я была в зеленых маминых джинсах, сваливающихся настолько, что он это заметил, с хвостом грязных сальных волос, как обычно, ведь утром сложно вставать раньше, а вечером уже не было никаких сил.

Да и на лице у меня все было далеко не идеально, впрочем, бывало и хуже. И все-таки я позвонила в домофон, и все-таки я встретилась с. А он - такой же, пропахший потом, с нечищенными зубами. И все это настолько не важно, что даже смешно.

Все дело в том, что мне уже не нужно быть красивой перед ним, или, тем более, идеальной. Это просто человек, с которым меня связывает общее прошлое, и человек, который мне, в связи с этим, все еще дорог и важен.

Мда, я тут улыбаюсь сижу, потому что внезапно осознала, что в моем настоящем к нему отношении нет совершенно ничего общего с прошлым. Есть несколько принципиально важных моментов по результатам этой поездки. Во-первых, и это, вероятно, самое главное, и суть того, зачем я вообще ездила: Я категорически не хочу повторять этот подвиг. Я работаю и содержу себя, и это значимо, когда я рассказываю о том, чтобы сходить выпить в бар с очень вкусным сидром карамельное яблоко, и задними мыслями понимаю, что у него просто нет денег, чтобы потом заплатить за себя, и р за бутылочку это не так уж и мало.

Я все еще учусь, все еще пытаюсь, борюсь, я все еще не сдалась. Я все еще чего-то стою. Я не хочу быть нахлебницей. Это - в самую последнюю очередь. Вполне вероятно, что Дима просто не все мне рассказал, и все совсем не так ужасно, как это в итоге для меня выглядело.

Что ж, так даже. Я подумала о том, чтобы все бросить, съездила, и увидела своими глазами, чем это может закончиться так проще думать, хотя я и понимаю, что слово конец тут вообще не к месту.

Не то чтобы я тут же бросилась делать долги и все наладилось, и ушло желание умереть или сбежать. Но в пятницу я послушно пошла на первые пары в этом учебном году, а в субботу на еще один предмет, и говорила с преподами о том, что уезжаю в Грузию и буду отсутствовать на части пар и зачете, и договорилась, как это возместить.

Я больше не хочу сдаваться, и не позволяю себе. Я больше не бросаюсь в панику. Но у меня появилось немного, ну, не то чтобы уверенности, скорее надежды на то, что я могу справиться. Потому что я хочу. Потому что я не пустое место. Я чего-то стою в этой жизни. Я чего-то могу добиться. Хотя бы того, чтобы завершить начатое. Не идеально, не отличницей, не с красным дипломом, не без хвостов и долгов. Но я сама хочу закончить вуз и получить диплом.

Я слишком много раз в своей жизни бросала. Не хочу чувствовать себя ни на что не способной, ничтожной, бесполезной, глупой. Не хочу чувствовать себя пустым местом. Вся жизнь наполнена историями.

Одна история заканчивается, начинается новая. И с каждым человеком своя. Эти связи и паутина. Когда-нибудь я смогу принять, что их бесконечность - это нечто хорошее. А история с Ваку - она, безусловно, еще не закончена, пусть даже мне и кажется, что это конец.

И если так будет надо, то когда-нибудь мы еще обязательно встретимся. И последний итог это ответ на вопрос: Прощаясь с Димой я понимала, что он вряд ли скоро со мной свяжется, если вообще свяжется. И я не испытываю по этому поводу ни обиды, ни грусти. Я просто это понимаю, и вполне осознаю, почему именно. К тому же и мне это не было.

Но я знаю, и это знание трудно назвать решением, потому что я его не принимала, оно просто было и есть, что пройдет время: Просто пройдет время, и я приеду снова, если он не свяжется со мной раньше сам, если вспомню, если буду свободна, если ничто этому не помешает. Я больше не держусь за него, так что мне некуда торопиться. Но я была бы рада снова с ним увидеться, поболтать вот так, узнать, как он, поделиться своими последними новостями.

На этом, пожалуй. Я скучаю по. Иногда сильнее, иногда даже настолько, что я прокручиваю переписки, последние и другие, что были раньше, смотрю, когда он был в сети последний раз, или где последний раз отмечался в иитц, хочу написать ему, связаться с ним, но понимаю, что мне не стоит этого делать.

  • Feduk, ЛСП и T-Fest о рэп-тусовке, фанатках, отношении к моде и популярности
  • В Петербурге 70-летняя теща нашла суррогатную мать, чтобы родить от 50-летнего зятя
  • В Интернете теперь ищут работу, а не секс

Что я могу ему сказать? А какие будут последствия? Могу ли я не навредить? И пока ответ таков, я должна держаться от него подальше. Мне было очень плохо, потому что я думала, что это - конец.

Что я потеряла его навсегда, что я больше никогда не смогу связаться с ним, пообщаться, увидеться. И вот тут начинается связь с моей поездкой. Я написала историю, и даже продолжение, спустя полтора года после окончательного расставания и последней встречи.

Я не забывала, я вспоминала и думала, но я привыкла думать обо всем этом как о чем-то, что закончилось окончательно и бесповоротно. Я думала, что мы больше никогда не увидимся, хотя иногда, конечно, представляла себе, что мы встретимся случайно где-нибудь. Сколько раз я переходила на белорусской с мыслью о том, как я выгляжу, насколько красиво одета, хорошо накрашена, в каком настроении я, счастлива ли я, после встречи с Гошей, или как раз к нему еду, или что-то другое случилось.

Обдумывала, что я могла бы сказать, если бы мы вдруг встретились. Обо мне уже все позабыли, кроме тех, кто никогда не помнил. Сею рожь и просо, давлю вино. Я живу, и время течет обратно, потому что стоять ему не дано. Я уже не дивлюсь никакому диву. На мою судьбу снизошел покой. Иногда листаю желтую "Ниву", и страницы ломаются под рукой. Приблудилась дурочка из деревни: Вдалеке заходят низкие тучи, повисят в жаре, пройдут стороной.

Вечерами туман, и висит беззвучье над полями и над рекой парной. В полдень даль размыта волнами зноя, лес молчит, травинкой не шелохнет, И пространство его резное, сквозное на поляне светло, как липовый мед.

Из потертой сумки вынет открытку непонятно, откуда он их берет. Все не мне, неизвестным: Иногда на тропе, что давно забыта и, не будь меня, уже заросла б, Вижу след то ли лапы, то ли копыта, а вглядеться, так может, и птичьих лап, И к опушке, к черной воде болота, задевая листву, раздвинув траву, По ночам из леса выходит кто-то и недвижно смотрит, как я живу.

Семейное счастие кротко, Фортуна к влюбленным щедра: У Веры проходит чахотка, У Мэри проходит хандра. Как жаль, что такого исхода Безвременье нам не сулит! Судьба тяжела, как свобода, Беспомощна, как инвалид. Любовь переходной эпохи Бежит от кольца и венца: Финалы, как правило, плохи, И сын презирает отца.

Должно быть, есть нечто такое И в воздухе нашем самом, Что радость тепла и покоя Не ладит с угрюмым умом. Когда бы меж листьев чинары Укрылся дубовый листок!

Когда б мы разбились на пары, Забыв про бурлящий Восток, Дразнящий воинственным кликом! О Боже, мы все бы снесли, Когда бы на Севере диком Прекрасные пальмы росли! Когда я вернусь назад, мне будет уже не надо… Когда я вернусь назад, мне будет уже не надо Ни сквера, где листопад, ни дома, где эстакада.

И лестница, и окно, в котором цветет закат, Мне будут чужды равно, когда я вернусь. С гримасою ли злорадной? Нет, думаю, без гримас, без горечи и стыда. Они уже знают час, когда я вернусь.

И я вернусь, дотащусь. Чужой, как чужая боль, усохший, как вечный жид, Отчетности ради, что ль, отметиться тут, что жив. Лет пять пройдет или шесть. А может, и двадцать с лишним. Да, вещи умнее.

Я это прочту во взгляде Оконном, в сиянье глаз двухлетнего, в листопаде, И только слепая власть, что гонит домой стада, Чтоб участь мою допрясть, меня приведет. Мне будет уже не надо! Мне надо теперь, сейчас: Но я потеряю вас, несчастные вы. Холода Москву облегают властно. Откуда я и куда- во сне, как всегда, неясно: Счастья не будет Олененок гордо ощутил Между двух ушей два бугорка, А лисенок притащил в нору Мышь, которую он сам поймал.

Демыкина Музыка, складывай ноты, захлопывай папку, Прячь свою скрипку, в прихожей разыскивай шляпку. Ветер по лужам бежит и апрельскую крутит Пыль по асфальту подсохшему. Винить никого не пристало: Оставь ожиданья подросткам, Нынешний возраст подобен гаданию с воском: Жаркий, в воде застывает, и плачет гадалка.

Будут метаться, за грань порываться без толку… Жизнь наша будет подглядывать в каждую щелку. Воск затвердел, не давая прямого ответа. Да, может, и к лучшему. Один предается восторгам Эроса.

Кто-то политикой, кто-то Востоком Тщится заполнить пустоты. Мы-то с тобой уже знаем, что счастья не. Век наш вошел в колею, равнодушный к расчетам. Щебень щебечет, и чавкает грязь под стопою. Желтый трамвай дребезжанием улицу будит.

Пахнет весной, мое солнышко. В какой теперь богине Искать пытаются изъянов и прорех? Их соблазнители, о коих здесь не пишем, В элиту вылезли под хруст чужих костей И моду делают, диктуя нуворишам, Как нужно выглядеть и чем кормить гостей.

Где эти мальчики и девочки? Их ночь волшебная сменилась скукой дня, И ничегошеньки, о Господи, не вышло Из них, презрительно глядевших на. О нет, Да нет же, Господи! Ну что же, радуйся! А все же верилось, что некий неизвестный Им выход виделся, какой-то смысл сиял! Ни в той судьбе, ни в. Накрылась истина, в провал уводит нить.

Грешно завидовать бездомной и отпетой Их доле сумрачной, грешней над ней трунить. Где эти мальчики, где девочки? Ни рядом Ни в отдалении. А все же и сейчас Они, мне кажется, меня буравят взглядом, Теперь с надеждою: С них спроса нет. В холодном мире новом Царит безвременье, молчит осенний свет, А ты, измученный, лицом к лицу со словом Один останешься за всех держать ответ.

Веллер На теневой узор в июне на рассвете, На озаренный двор, где женщины и дети, На облачную сеть, на лиственную прыть Лишь те могли смотреть, кому давали жить. Да что уж там слова! Всем равные права на жизнь вручили боги, Но тысячей помех снабдили, добряки. Мы те и дети тех, кто выжил вопреки. Не лучшие, о нет! Один из десяти удержится, в игре, И нам ли речь вести о счастье и добре! Те, у кого до лир не доходили руки, Извлечь из них могли божественные звуки, Но так как их давно списали в прах и хлам, Отчизне суждено прислушиваться к.

А лучший из певцов взглянул и убедился. Сказка В общем, представим домашнюю кошку, выгнанную на мороз. Кошка надеялась, что понарошку, но оказалось — всерьез. Кошка изводится, не понимая, что за чужие места: Каждая третья соседка — хромая, некоторые — без хвоста… В этом она разберется позднее.

В Москве задержали инженера, который переспал с двумя 13-летними школьницами

Ну, а пока, в январе, В первый же день она станет грязнее всех, кто живет во дворе. Коль новичок не прошел испытанья — не отскребется потом, Коль не сумеет добыть пропитанья — станет бесплатным шутом, Коль не усвоил условные знаки — станет изгоем вдвойне, Так что, когда ее травят собаки, кошки на их стороне. В первый же день она скажет дворовым, вспрыгнув на мусорный бак, Заглушена гомерическим ревом местных котов и собак, Что, ожиданием долгим измаян — где она бродит? Мы, мол, не ровня!

За вами-то сроду вниз не сойдет человек! Вам-то помойную вашу свободу мыкать в парадной вовек! Вам-то навеки — полы, батареи, свалка, гараж, пустыри… Ты, что оставил меня! Поскорее снова меня забери! Вот, если вкратце, попытка ответа. Детей выкликают на ужин матери наперебой. Видно, теперь я и Богу не нужен, если оставлен тобой, Так что, когда затихает окраина в смутном своем полусне, Сам не отвечу, какого хозяина жду, чтоб вернулся ко.

Лучшее место для знакомства

Ты ль научил меня тьме бесполезных, редких и странных вещей, Бросив скитаться в провалах и безднах нынешней жизни моей? Ночью все кошки особенно сиры. Он, что когда-то изгнал из квартиры праотцев на пустыри, Где искривились печалью земною наши иссохшие рты, Все же скорее вернется за мною, нежели, милая. Несчастная любовь глядится раем Из бездны, что теперь меня влечет.

Но ты вообще не берешь меня в расчет. Чтоб все равно убить меня в конце! И скажешь прочим, Столь щедрым на закаты и цветы, Что это всех касается. А впрочем, Вы можете быть свободны — ты и ты, Но это. Какого адресата Я упустил из ложного стыда? Вот этого — не надо, Сожри меня без этого добра. Все, все, что хочешь: Так сказать, восклицательный знак. Соблазнительна тема разлук С переходом в табак и кабак.

Но не тронет меня этот снег, Этот снег и следы твоих ног. Не родился еще человек, Без которого я бы не. Так тепло не бывало. На скамейке стирается надпись "Алексей плюс Наташа равно"… Над рекой ветерок повевает, Есть свобода и, в общем, покой. А счастливой любви не бывает. Не бывает совсем никакой. Мне снилось, что ты вернулась, и я простил. Красивое одиночество мне постыло.

Мы выпили чаю, а следом легли в постель, И я прошептал, задыхаясь, уже в постели: Все больше нас, кто позабыл о смысле Всей этой странной, грустной чехарды, В которой мы безвременно закисли И все-таки по-прежнему горды. И сам я, зубы положив на полку, Все в той же ступе желчь свою толку И усмехаюсь, наблюдая в щелку, Как прибывает нашего полку. Никого не держу за врагов. Побратимов мне тоже не. Все мы люди из разных кругов Повседневного общего ада. И с привычною дрожью в ногах Пожимаю вам руки, прощаюсь… Может быть, мы и в тех же кругах, Просто я против стрелки вращаюсь.

Все нам кажется, что мы Недостаточно любимы. Наши бедные умы В этом непоколебимы. И ни музыка, ни стих Этой грусти не избудет, Ибо больше нас самих Нас никто любить не. И даже древний Рим С пресыщенностью вынужден мириться. Жизнь тратили в волшбе и ворожбе, Срывались в бездны, в дебри залезали… Пиши, приятель, только о себе: Все остальное до тебя сказали. Мне с тобой-то тебя не хватает,- Что же будет, когда ты уйдешь?

Из рассказов о новых людях. Это и есть мое место. Орал на жену И за всей этой скукой и злобой, Проклиная себя и страну, Ждал какой-нибудь жизни особой. Не дождавшись, бесславно подох, Как оно и ведется веками. Суди меня Бог, Разводя безнадежно руками. Все меньше верится надежде, Все меньше значат письмена, И жизнь, казавшаяся прежде, Все больше смахивает. И наш отряд не то что выбит, Но остается без знамен. Читатель ждет уж рифмы "Выход", А выйти можно только вон.

Друг друга мы любили. Мы насморком болели И потому сопели сильнее, чем обычно. Мы терлись друг об друга сопливыми носами, Нас сотрясали волны любовного озноба, Мы оба задыхались, друг друга обдавая Дыханьем воспаленным, прерывистым, простудным. Я люблю тебя больше, чем можно, Я люблю тебя больше, чем нежно, Я люблю тебя больше, чем. Песенка о моей любви На закате меркнут дома.

Мосты И небес края. В переходах плачется нищета, Изводя, моля. Тот мир звучит, как скрипичный класс, на одной струне, И девчонка ходит напротив касс От стены к стене, И глядит неясным, тупым глазком Из тряпья-рванья, И поет надорванным голоском, Как любовь.

Summer-breath — Дима

Но непрочно, увы, обаянье свиного духа И стремленье интеллигента припасть к земле,- После крем-брюле донельзя хороша краюха, Но с последней отчетливо тянет на крем-брюле.

А заявятся гости, напьются со свинопасом,- Особливо мясник, закадычнее друга нет,- Как напьется муж-свинопас, да завоет басом: Эй, принцесса, валяй минет! У народа свои порядки! Свинопас научится мыться, бриться, Торговать свининой, откладывать про запас… Свинопасу, в общем, не так далеко до принца: В родословной у каждого принца есть свинопас. Обрастет брюшком, перестанет считать доходы,- Только изредка, вспоминая былые годы, Станет свинкой звать, а со зла отбирать ключи И ворчать, что народу и бабам вредны свободы.

Принц наймется к нему приказчиком за харчи. Есть и третий путь, наиболее достоверный. Ведь не все ж плясать, не все голоском звенеть. Не просто свиньей, а любимой станет. Это лучшая из развязок. И вовсе подло Называть безнадежным такой надежный финал. Середины нет, а от крайностей Бог упас.

Хорошо, что ты, несравненная, не принцесса, Да и я, твой тоже хороший, не свинопас. Вечно рыцарь уводит супругу у дровосека, Или барин сведет батрачку у батрака… И уж только когда калеку любит калека, Это смахивает на любовь, да и то слегка. Нас туда пускали, словно нищих На краю деревни на ночлег.

Как ужасна комната чужая, Как недвижный воздух в ней горчит! В ней хозяин, даже уезжая, Тайным соглядатаем торчит. Мнится мне, в пустой квартире вещи Начинают тайную войну: А когда в разгар, как по заказу, У дверей хозяин позвонит И за то, что отперли не сразу, Легкою усмешкой извинит, За ключом потянется привычно И почти брезгливо заберет — Дай мне, Боже, выглядеть прилично, Даже в майке задом наперед.

Был я в мире, как в чужой квартире. Чуждый воздух распирал мне грудь. Кажется, меня сюда пустили, Чтобы я любил кого-нибудь. Солнце мне из милости светило, Еле разгоняя полумрак.

Если б здесь была моя квартира — Вещи в ней стояли бы не. Шкаф не смел бы ящика ощерить, В кухне бы не капала вода, И окно бы — смею вас уверить — Тоже выходило не туда! Пред тем, как взять обратно, Наклонись хозяином ко. Боже, мы плохие работяги! Видишь, как бедны мои труды: Пятна слов на простыне бумаги, Как любви безвыходной следы. Дай себя в порядок привести!

Аще песнь хотяше кому творити — Еле можаху. Мир глядит смутно, Словно зерцало. Я тебя не встретил, хоть неотступно Ты мне мерцала. Ты была повсюду, если ты помнишь: Где тебя я видел? В метро ли нищем, В окне горящем? Сколько мы друг друга по свету ищем — Все не обрящем. Ты мерцаешь вечно, сколько ни сетуй, Над моей жаждой, Недовоплотившись ни в той, ни в этой, Но дразня в каждой. Сердце мое пусто, мир глядит тускло.

Может, так и лучше — о тебе пети, Спати с любою… Лучше без тебя мне мучиться в свете, Нежли с тобою. Муштрует, мытарит, холит, дает уроки. Она же видит во всем заботу о. Точнее, об их грядущем.

Выходит, все это даром: Так учат кутить обреченных на нищету. Добро бы на нем не клином сошелся свет И все сгодилось с другим, на него похожим; Но в том-то вся и беда, что похожих нет, И он ее мучит, а мы ничего не можем.

Кое-что и теперь вспоминать не спешу… Только ненавистью можно избавиться от любви, только огнем и мечом. Но со временем, верно, пройдет. Заглушу Это лучшее, как бы оно ни кричало: Приближаться опасно ко. Это ненависть воет, обиды считая, Это ненависть, ненависть, ненависть, не Что иное: Лишь небритая злоба в нечистом белье, В пустоте, моногамнее всех моногамий, Всех друзей неподкупней, любимых верней, Вся зациклена, собрана в точке прицела, Неотрывно, всецело прикована к.

Дай мне все это выжечь, отправить на слом, Отыскать червоточины, вызнать изъяны, Обнаружить предвестия задним числом, Вспомнить мелочи, что объявлялись незваны и грозили подпортить блаженные дни. Дай блаженные дни заслонить мелочами, Чтоб забыть о блаженстве и помнить одни Бесконечные пытки с чужими ключами, Ожиданьем, разлукой, отменами встреч, Запашком неизменных гостиничных комнат… Я готов и гостиницу эту поджечь, Потому что гостиница лишнее помнит.

Не смей приближаться, пока Не подернется пеплом последняя балка, Не уляжется дым. Через год приходи повидаться со. Так глядит на убийцу пустая глазница Или в вымерший, выжженный город чумной Входит путник, уже не боясь заразиться. Только теперь заболело, как. Так я и. Крутит суставы, ломает костяк? Господи, Господи, больно-то как! Господи, разве бы муку разрыва Снес я, когда бы не впал в забытье, Если бы милость твоя не размыла, Не притупила сознанье мое!

Перекатною голью Гордость последняя в голос скулит. Сердце чужою, фантомною болью, Болью оборванной жизни болит. Господи Боже, не этой ли мукой Будет по смерти томиться душа, Вечной тревогой, последней разлукой, Всей мировою печалью дыша, Низко летя над речною излукой, Мокрой травой, полосой камыша?

Разом остатки надежды теряя, Взмоет она на вселенский сквозняк И полетит над землей, повторяя: Там мы в обнимку долго сидели: Некуда больше было пойти. Нынче тут лавка импортной снеди: Ни продавщицы больше, ни старца. Помнишь ли горечь давней надсады? Пылко влюбленных мир не щадит. Больше нигде нам не были рады, Здесь мы имели вечный кредит. Помнить не время, думать не стоит, Память, усохнув, скрутится в жгут… Дом перестроят, скверик разроют, Тополь распилят, бревна сожгут.

В этом причина краха империй: Им предрекает скорый конец Не потонувший в блуде Тиберий, А оскорбленный девкой юнец. Только и спросишь, воя в финале Между развалин: Боже, прости, что мы тебе-то напоминали, Что приказал ты нас развести?

Замысел прежний, главный из главных? Тех ли прекрасных, тех богоравных, Что ты задумал, да не слепил? Ключи В этой связке ключей половина Мне уже не нужна. Это ключ от квартиры жены, а моя половина Мне уже не жена. Это ключ от моей комнатенки в закрытом изданьи, Потонувшем под бременем неплатежей. Это ключ от дверей мастерской, что ютилась в разрушенном зданьи И служила прибежищем многим мужей. О, как ты улыбался, на сутки друзей запуская В провонявшую краской ее полутьму!

Мне теперь ни к чему мастерская, А тебе, эмигранту, совсем ни к чему. Провисанье связующих нитей, сужение круга. Проржавевший замок не под силу ключу. Дальше следует ключ от квартиры предавшего друга: И пора бы вернуть, да звонить не хочу. Эта связка пять лет тяжелела, карман прорывая И призывно звеня, А сегодня лежит на столе, даровым-даровая, Словно знак убывания в мире. Помнишь лестниц пролеты, глазков дружелюбных зеницы На втором, на шестом, на седьмом этаже?

Нас ровняют с асфальтом, с травой, забивают, как сваю, В опустевшую летом, чужую Москву, Где чем больше дверей открываю, тем больше я знаю, И чем больше я знаю, тем меньше живу.

Остается квартира, Где настой одиноких июньских ночей Да ненужная связка, как образ познания мира, Где все меньше дверей и все больше ключей. Конец фильма Финал любовной кинодрамы: Герой в вагоне, у окна, Его лицо в квадрате рамы Плывет, помятое со сна, Сквозь отраженье панорамы, Которая ему видна. Тянули оба, изводясь, Природа распускала нюни, Но наконец подобралась, И выпал снег, пытаясь втуне Припрятать смерзшуюся грязь.

И в мире ясном, безысходном, Где больше нечего решать, Пора учиться быть свободным, И не служить, и не мешать, И этим воздухом холодным, Прозрачным, заново дышать. На примирившейся равнине Торчат безлистые кусты, И выражают не унынье Его небритые черты, Но примирение. Избегали сказок, личных словечек, ласковых прозвищ, Чтоб не расслабляться перед финалом. С первых дней, не сговариваясь, готовились расставаться, Понимая, что надо действовать в жанре: Есть любовь, от которой бывают дети, Есть любовь, заточенная на разлуку.

Все равно что в первый же день, приехав на море, Собирать чемоданы, бросать монетки, Печально фотографироваться на фоне, Повторять на закате: А когда и увижу, уже ты будешь совсем другая, На меня посмотришь, как бы не помня, Потому что уже поплакали, попрощались, И чего я тут делаю, непонятно. Постоял на пляже, сказал цитатку, швырнул монетку, Даже вместе снялись за пятнадцать гривен, Для того ты и есть: Не купаться же, в самом деле.

Жить со мной нельзя, я гожусь на то, чтоб со мной прощаться, Жить с тобой нельзя, ты еще честнее, Ты от каждой подмены, чужого слова, неверной ноты Душу отдергиваешь, как руку. Жить с тобой нельзя: Жить вообще нельзя, но никто покуда не понял, А если и понял, молчит, не скажет, А если и скажет — живет, боится. И не надо врать, я любил страну проживанья, Но особенно — из окна вагона, Провожая взглядом ее пейзажи и полустанки, Улыбаясь им, пролетая мимо.

Потому и поезд так славно вписан в пейзаж российский, Что он едет вдоль, останавливается редко, Остановок хватает ровно, чтобы проститься: Задержись на миг — и уже противно, Словно ты тут прожил не три минуты, а два столетья, Насмотревшись разора, смуты, кровопролитья, Двадцать улиц снесли, пятнадцать переименовали, Ничего при этом не изменилось.

Прости мне, что я про. Ты не скука, не смута и не стихия. Просто каждый мой час с тобою — такая правда, Что день или месяц — уже неправда. Потому я, знаешь ли, и колеблюсь, Допуская что-нибудь там за гробом: Это все такая большая лажа, Что с нее бы сталось быть бесконечной.

Не мы ли… Нас разводит с. Не мы ли Предсказали этот облом? Пересекшиеся прямые Разбегаются под углом. Мир не ведал таких идиллий! Словно с чьей-то легкой руки По Москве стадами бродили наши бледные двойники. Вся теория вероятий ежедневно по десять раз Пасовала тем виноватей, Чем упорней сводили. Узнаю знакомую руку, Что воспитанникам своим вдруг подбрасывает разлуку: Им слабо разойтись самим.

Расстоянье неумолимо возрастает день ото дня. И теперь я звоню из Штатов. На столе счетов вороха. Кто-то нас пожалел, упрятав Друг от друга и от греха. Между нами в полночной стыни, Лунным холодом осиян, всею зябью своей пустыни Усмехается океан. Я выкладываю монеты, И подсчитываю расход, И не знаю, с какой планеты Позвоню тебе через год.

Я сижу и гляжу на Спрингфилд На двенадцатом этаже. Я хотел бы отсюда спрыгнуть, Но в известной мере. Когда бороться с собой устал покинутый Гумилев… Когда бороться с собой устал покинутый Гумилев, Поехал в Африку он и стал охотиться там на львов. За гордость женщины, чей каблук топтал берега Hевы, за холод встреч и позор разлук расплачиваются львы. Резкий толчок, мгновенная боль… Пули не пожалев, Он ищет крайнего. Эту роль играет случайный лев. Любовь не девается никуда, а только меняет знак, Делаясь суммой гнева, стыда, и мысли, что ты слизняк.

Любовь, которой не повезло, ставит мир на попа, Развоплощаясь в слепое зло так как любовь слепа. Беда лишь в том, что любит одних, а палит по другим.

А мне что делать, любовь моя? Ты была такова, Hо вблизи моего жилья нет и чучела льва. А поскольку забыть свой стыд я еще не готов, Я, Господь меня да простит, буду стрелять котов.

Любовь моя, пожалей котов! Виновны ли в том коты, Что мне, последнему из шутов, необходима ты? И, чтобы миру не нанести слишком большой урон, Я, Создатель меня прости, буду стрелять ворон. Любовь моя, пожалей ворон! Ведь эта птица умна, А что я оплеван со всех сторон, так это не их вина. Любовь моя, пожалей воров! Им часто нечего есть, И ночь темна, и закон суров, и крыши поката жесть… Сжалься над миром, с которым я буду квитаться за Липкую муть твоего вранья и за твои глаза!

Любовь моя, пожалей котов, сидящих у батарей, Любовь моя, пожалей скотов, воров, детей и зверей, Меня, рыдающего в тоске над их и нашей судьбой, И мир, висящий на волоске, связующем нас с. Ваше счастье настолько нагло, обло, озорно, Так позерно, что это почти позорно. Так ликует нищий, нашедший корку, Или школьник, успешно прошедший порку, Или раб последний, пошедший в горку, Или автор, вошедший бездарностью в поговорку И с трудом пробивший в журнал подборку.

Да, душа моя тоже пела, И цвела, и знала уют. Ранний снег, ноябрь холодущий. Жизнь заходит на новый круг, более круглый, чем предыдущий. Небо ниже день ото дня. Житель дна, гражданин трущобы Явно хочет, чтобы меня черт задрал. И впрямь хорошо. Но и я, я, я думаю о тебе, воздавая вдвое, превысив меру, Нагоняя трещину на губе, грипп, задержку, чуму, холеру, Отнимая веру, что есть края, где запас тепла и защиты Для тебя хранится.

Сыплем снегом, ревем циклоном, дудим в дуду От Чучмекистана до Индостана, Тратим, тратим, все не потратим то, что в прошлом году Было жизнью и вот чем.

Уйти с печалью неземной, Чтоб милосердно и жестоко Прикончить то, что было. Насколько ей была по вкусу Роль разбивающей сердца Гордячки, собственнику-трусу Предпочитающей борца!

Я все бы снес. Но горем сущим Мне было главное вранье: Каким бесстыдным счастьем сучьим Вовсю разило от нее! Но пафос, выспренность, невинность, Позор декора, срам тирад… Любезный друг, я все бы вынес, Когда б не этот драмтеатр! Увы, перетерпевши корчу, Слегка похлопав палачу, Я бенефис тебе подпорчу И умирать не захочу.

На крышах блещет перламутр. Покойник Пихает внутренности внутрь, Привычно стонет, слепо шарит Рукой, ощупывая грудь, Сперва котлет себе пожарит, Потом напишет что-нибудь… Хотя за гробом нету ничего… Хотя за гробом нету ничего, Мир без меня я видел, и его Представить проще мне, чем мир со мною: А чтобы погрузиться в мир без нас, Довольно встречи с первою женою Или с любой, с кем мы делили кров, На счет лупили дачных комаров, В осенней Ялте лето догоняли, Глотали незаслуженный упрек, Бродили вдоль, лежали поперек И разбежались по диагонали.

Все изменилось, вплоть до цвета глаз. На той стене теперь висит Мане. Вот этой чашки не было при. Из этой вазы я вкушал повидло.

На месте сквера строят небоскреб. Фонтана слез в окрестностях не. Да, спору нет, в иные времена Я завопил бы: Как смеешь ты, как не взорвешься ты От ширящейся, ватной пустоты, Что заполнял я некогда собою! Зато теперь я думаю: Лелея ностальгическую грусть, Не рву волос и не впадаю в траур. Не знаю, есть ли Бог, но он не фраер. Любя их не такими, как теперь, Я взял, что. Тем более, что рая тоже нету. К вопросу о роли детали в русской прозе Кинозал, в котором вы вместе грызли кедрач И ссыпали к тебе в карман скорлупу орехов.

О деталь, какой позавидовал бы и врач, Садовод при пенсне, таганрогский выходец Чехов! На троллейбусной остановке имелась урна, Но потом позабыл, потому что любовь слепа И беспамятна, выражаясь литературно.