Гибельный посох со знаком проворства

Book: Крест и посох

и потом снова возвращаться к окну с искусностью и проворством морского краба. .. Ветер, надувший его паруса, был злым и гибельным, но это ещё не . «твой жезл и твой посох» всё равно действовали на него, как колдовское Джанет сразу стало ясно, что Гибби прекрасно знаком с сапожным. Быть смелым в делах, требующих отважности, есть знак мужества; тогда как .. Опять хромает на обе ноги, но проворен в отыскивании прелюбодеев Гефест, .. Если же возмущение действительно так страшно и гибельно по своим Отчего посохли возделанные поля, истощились житницы, оскудели. Судьба вручает ему посох мага, а неведомое пророчество призывает на тонкой золотой цепочке, мягко мерцал знак старшины гильдии уличных Сотни гибельных заклятий сорвались с его пальцев и устремились к магам. Разбойничья жизнь вообще приучает к основательному проворству.

Ремесленник, художник, ученый отдыхает на чистом воздухе по окончании своей работы, не имея нужды идти за город. К тому же испарения садов освежают и чистят воздух, который в больших городах всегда бывает наполнен гнилыми частицами. Все наряжаются в лучшее свое платье, и толпа за толпою встречается на улицах. Гостей принимают на крыльце, где подают чай и кофе.

Я уже отправил свой чемодан на почту. Едущие в публичной коляске могут иметь шестьдесят фунтов без платы; у меня менее шестидесяти. Земляк мой Габриель, который, говоря его словами, не нашел еще работы, пришел сказать мне, что почтовая коляска скоро будет готова.

Я вас люблю так же, друзья мои, как и прежде; но разлука не так уже для меня горестна. Иногда, думая о вас, вздохну; но легкий ветерок струит воду, не возмущая светлости. Таково, сердце человеческое; в сию минуту благодарю судьбу за то, что оно таково. В Берлине надеюсь получить от вас письмо.

Мариенбург, 21 июня ночью Прусская так называемая почтовая коляска совсем не похожа на коляску. Она есть не что иное, как длинная покрытая фура с двумя лавками, без ремней и без рессор. Я выбрал себе место на передней лавке.

У меня было двое товарищей, капитан и подпоручик, которые сели назади на чемоданах. Я думал, что мое место выгоднее; но последствие доказало, что выбор их был лучше. Слуга капитанский и так называемый ширмейстер, или проводник, сели к нам же в коляску на другой лавке. Печальные мысли, которыми голова моя наполнилась при готическом виде нашего экипажа, скоро рассеялись.

В городе видел я везде приятную картину праздника — везде веселящихся людей; офицеры мои были весьма учтивы, и разговор, начавшийся между нами, довольно занимал. Мы говорили о турецкой и шведской войне, и капитан от доброго сердца хвалил храбрость наших солдат, которые, по его мнению, едва ли хуже прусских. Он рассказывал анекдоты последней войны, которые все относились к чести прусских воинов.

Ему крайне хотелось, чтобы королю мир наскучил. Я вооружился против воины всем своим красноречием, описывая ужасы ее: Немилостивый мой капитан смеялся и кричал: Постиллион наш не жалел лошадей; и таким образом неприметно доехали мы до перемены, где только что имели время отужинать на скорую руку.

Я несколько раз засыпал, но ненадолго, я почувствовал выгоду, которую имели мои товарищи. Они могли лежать на чемоданах, а мне надлежало дремать сидя. На рассвете приехали мы на другую станцию. Чтобы сколько-нибудь ободриться после беспокойной ночи, выпили мы с капитаном чашек по пяти кофе — что в самом деле меня оживило.

Места пошли совсем не приятные, а дорога худая. Генлигенбейль, маленький городок в семи милях от Кенигсберга, приводит на мысль времена язычества. Тут возвышался некогда величественный дуб, безмолвный свидетель рождения и смерти многих веков, — дуб, священный для древних обитателей сей земли.

Под мрачною его тенью обожали они идола Курхо, приносили ему жертвы и славили его в диких своих гимнах. Вечное, мерцание сего естественного храма и шум листьев наполняли сердце ужасом, в который жрецы язычества облекали богопочитание.

Так друиды в густоте лесов скрывали свою религию; так глас греческих оракулов исходил из глубины мрака! Гордый дуб, почтенный старец в царстве растений, претыкание бурь и вихрей, пал под сокрушительного рукою победителей, уничтожавших все памятники идолопоклонства: Ныне эта секира святых славится каким-то отменным пивом и белым хлебом.

Браунсберг, где мы обедали и в третий раз переменяли лошадей, есть довольно многолюдный городок. Как же досадно было мне, что я не мог видеть тех комнат, в которых жил сей славный математик и астроном и где он, по своим наблюдениям и вычетам, определил движение земли вокруг ее оси и солнца — земли, которая, по мнению его предшественников, стояла неподвижно в центре планет и которую после Тихо де Браге хотел было опять остановить, но тщетно! Коперник умер спокойно в своем мирном жилище, но Тихо де Браге должен был оставить свой философский замок и отечество.

Науки, подобно религии, имели своих страдальцев. Почте надлежало тут пробыть более часа. Мы пошли в трактир, где, кроме хозяина и гостей, все было довольно чисто. Выехав из Кенигсберга, еще не видал я порядочно одетого человека. Двое играли в биллиард: Карикатура за карикатурою приходила в трактир, и всякая карикатура требовала пива и трубки.

Мне было очень скучно. К тому же я чувствовал сильное волнение в крови от кофе и от тряского движения почтовой коляски.

Вышедши садиться, нашли мы у коляски молодого офицера и старую женщину, которые рекомендовались в нашу благосклонность и объявили, что едут с нами. Таким образом, стало нам гораздо теснее. Офицеры мои рады были новому товарищу, с которым могли они говорить о прошедшем смотре.

Женщина, родом из Шведской Померании, услышав, что я русский, подняла руки к небу и закричала: Вы губите нашего бедного короля! Между тем прекрасный вечер настроил душу мою к приятным впечатлениям. На обеих сторонах дороги расстилались богатые луга; воздух был свеж и чист; многочисленные стада блеянием и ревом своим праздновали захождение солнца.

Крестьянки доили коров, вдыхая в себя целебный пар молока, которое составляет богатство всех тамошних деревень. Жители принадлежат, если не ошибаюсь, к секте перекрестителей, Wiedertaufer.

Хвалят их нравы, миролюбие и честность. Рука их не подымается на ближнего. Теперь мы в Мариенбурге, где я имел время написать к вам столько страниц. Сей город достоин примечания только тем, что древний его замок был некогда столицею великих мастеров Немецкого ордена.

Из Данцига надеюсь еще что-нибудь приписать. Данциг, 22 июня Проехав через предместие Данцига, остановились мы в прусском местечке Штоценберге, лежащем на высокой горе сего имени.

Данциг у нас под ногами, как на блюдечке, так что можно считать кровли. Сей прекрасно выстроенный город, море, гавань, корабли в пристани и другие, рассеянные по волнующемуся, необозримому пространству вод, — все сие вместе образует такую картину, любезнейшие друзья мои, какой я еще не видывал в жизни своей и на которую смотрел два часа в безмолвии, в глубокой тишине, в сладостном забвении самого.

Но блеск сего города померк с некоторого времени. Торговля, любящая свободу, более и более сжимается и упадает от теснящей руки сильного. Подобно как монахи строжайшего ордена, встретясь друг с другом в унылой мрачности своих жилищ, вместо всякого приветствия умирающим голосом произносят: Шотландцы, которые присылают сюда сельди свои, пользовались в Данциге всеми правами гражданства, для того что некогда шотландец Доглас оказал городу важную услугу. Те из жителей, с которыми я говорил, не могли мне сказать, в чем именно состояла услуга Догласова.

Такой знак благодарности делает честь сему городу. Я не знал, что почта пробудет здесь так долго, а то бы успел осмотреть в Данциге некоторые примечания достойные вещи.

Более всего хотелось бы мне видеть славную Эйхелеву картину в главной лютеранской церкви, представляющую Страшный суд. Король французский — не знаю, который — давал за нее сто тысяч гульденов. Вообще все дома в пять этажей. Отменная чистота стекол украшает вид. Данциг имеет собственные деньги, которые, однако ж, вне города не ходят; и в самом городе прусские предпочитаются.

На западе от Данцига возвышаются три песчаные горы, которых верхи гораздо выше городских башен; одна из сих гор есть Штоценберг. В случае осады неприятельские батареи могут оттуда разрушить город. На горе Гагелсберге был некогда разбойничий замок; эхо ужаса его далеко отзывалось в окрестностях. Там показывают могилу русских, убитых в году, когда граф Миних штурмовал город. Осажденные знали, с которой стороны будет приступ, почему гарнизон и жители обратили туда все силы свои и дрались как отчаянные.

Товарищи мои офицеры хотели осмотреть городские укрепления, но часовые не пустили их и грозили выстрелом. Они посмеялись над излишнею строгостью и возвратились.

Book: Крест и посох

Солдаты по большей части старые и одеты неопрятно. Магистрат поручает комендантское место обыкновенно какому-нибудь иностранному генералу с большим жалованьем. Первая станция от Данцига В Данциге присоединились к нам офицер, молодой французский купец и магистер. Для них и для капитанского слуги ширмейстер взял там открытую фуру. Офицер сел к нам в коляску, где оставалось еще одно место, которое хотел занять магистер; но француз поднял крик, доказывая свое старшинство, и ширмейстер решил дело в его пользу, узнав, что он, в самом деле, записался на почте ранее.

Магистер крайне упрашивал нас, чтобы мы как-нибудь потеснились и дали ему место в коляске, представляя ученым образом, что ему с ширмейстером и слугою будет скучно; но он проповедовал глухим ушам, как говорят немцы. Француз, по-дорожному очень хорошо одетый, в торжестве сел на лавке между двух офицеров, с насмешкою жалея, что бедного магистера вымочит дождь, который накрапывал.

Новый наш товарищ, офицер, желая сидеть просторнее, взглядывал на него очень косо и начал его жать. Француз весьма учтиво объявил, что ему становится тесновато. Француз чихал, кашлял и наконец спросил, что бы это значило? Бедный француз, видя, что терпением не отделаться, сквозь слезы просил офицера оставить его в покое до первой перемены, обещаясь пересесть там в фуру.

Старые мои товарищи, насмеявшись досыта, сжалились над мучеником и уговорили своего собрата, чтобы он удовольствовался его обещанием. И я смеялся, однако ж искренно жалел о французе, хотя он тотчас забыл все и стал весел. Теперь переменяют лошадей и готовят нам легкий ужин.

Выехав из Данцига, смотрел я на море, которое синелось на правой стороне. Более не попадалось в глаза ничего занимательного, кроме пространного данцигского гульбища, где было очень мало людей, для того что небо покрывалось со всех сторон тучами. В середине идет большая дорога, а по сторонам в аллеях прогуливаются.

Офицеры сговорились было атаковать магистера; но он довольно искусно отразил первые приступы, так что они наконец оставили. Он едет в Италию рассматривать древности. Многие восточные языки, по его словам, ему известны. Он известен в Германии по своей учености. Штолпе, 24 июня Путешественники говорят всегда с великим неудовольствием о грубости прусских постиллионов. Нынешний король издал указ, по которому все почтмейстеры обязаны иметь более уважения к проезжим и не держать никого долее часа на переменах, а постиллионам запрещаются все самовольные остановки на дороге.

Нахальство сих последних было несносно. У всякой корчмы они останавливались пить пиво, и несчастные путешественники должны были терпеть или выманивать их деньгами. Указ имел хорошие следствия, однако ж не во всей точности исполняется. Например, не доезжая за милю до Штолпе, мы принуждены были с час дожидаться постиллионов, которые спокойно пили и ели в корчме, несмотря на позывы с нашей стороны. Приехав в город, все мои товарищи грудью приступили к почтмейстеру и требовали, чтобы он наказал.

Сказал и вышел вон, а за ним и. Постиллионы, как будто бы ничего не зная, пришли к нам просить на вино. Их выгнали — дверь затворилась и опять потихоньку стала отворяться — все туда оборотили глаза и увидели почтмейстерову голову.

Тут почтмейстер всунул к нам в горницу все свое туловище, начал шаркать и кланяться капитану, и называть его господином капитаном, и уверять его, что он имеет к нему почтение, и знает майора его полка, и знает его фамилию, и знает, что он прав, и отдает ему в полную власть тех постиллионов, которые повезут нас из Штолпе, и проч.

Итак, если вы, друзья мои, будете когда в Лупове, то вспомните, что друг ваш там обедал,— вспомните и велите подать себе форелей и бишофу. Здесь остается тот офицер, который мучил француза; итак, сей последний сядет с нами. Штаргард, 26 июня О Штаргарде, куда мы приехали ужинать, могу вам сказать единственно то, что он есть изрядный город и что здешняя церковь Марии считается высочайшею в Германии. Мы проехали через Кеслин и Керлин, два маленькие городка.

В первом бросается в глаза большое четвероугольное место со статуею Фридриха Вильгельма. Не знаю, кого справедливее можно назвать великим, отца или сына, хотя последнего все без разбора величают.

Здесь должно смотреть только на дела их, полезные для государства, — не на ученость, не на острые слова, не на авторство. Кто привлек в свое государство множество чужестранцев?

Кто обогатил его мануфактурами, фабриками, искусствами? Кто всегда отходил от войны? Кто отказывался от всех излишностей, для того чтобы его подданные не терпели недостатка в нужном? Неблагодарен путешественник, забывающий такие обеды, таких добрых, ласковых трактирщиц! По крайней мере я не забуду тебя, миловидная немка! Вспомнив статую Фридриха Вильгельма, вспомню и любезное твое угощение, приятные взоры, приятные слова твои!.

Что это за люди! Разве они не были в Керлине? Ничто не уйдет от их пики. К тому же у них такие страшные лица, что меня по коже подирает, когда воображу их!

Мы все засмеялись, а трактирщик заохал. Я видел один из древних разбойничьих замков. Он лежит на возвышении и обведен со всех сторон широкими рвами, которые прежде были наполнены водою. Тут в высоком тереме сидели мать и дочь за пяльцами и поглядывали в окно, когда муж и отец, как голодный лев, рыскал по лесам и полям, ища добычи.

Тут раскладывались похищенные богатства, и женщины от радости ахали. Тут несчастные путешественники, которые в тот день попались в руки злодею, заключались в подземную темницу, в двадцать семь сажен глубиною, где густой воздух спирался и тяготил дыхание и где гром цепей был им первым приветствием. Иногда бедный отец прибегал к сим широким рвам и, смотря на сии острые башни, восклицал: Несчастная мать день и ночь крушится; печальная невеста всякий час слезами обливается.

Отдайте матери сына и невесте жениха! Он издавна стоит пустой и начинает уже разваливаться. Теперь накрывают нам стол. Все мои товарищи, кроме капитана, едут отсюда в Штетин, куда мне не дорога. Вероятно, что нам уже никогда не видать друг друга.

Правда, что эта мысль для меня не очень горестна. Я не поблагодарил бы судьбы, если бы она велела мне всегда жить с такими людьми. С ними можно говорить только о смотрах, маршах и тому подобном. Самый язык их странен. Не зная по-французски, употребляют они в разговоре множество французских слов, произнося их по-своему. К нам пристал еще молодой человек, почтмейстерской сын, который едет учиться в университет. Слыша, что офицеры в шутку называли меня доктором, вздумал он показать мне свою ученость и спросил, как, по моему мнению, можно перевести на немецкий латинское слово ratio?

Потом начал говорить о духе языков и проч. Надобно знать, что магистер уже от нас отстал; а то бы он не дал ему много говорить. Офицеры не полюбили сего ученого почтмейстерского сына и старались его дурачить. Приехав сюда, вынул он из кармана превеликие шпоры и положил на стол. Офицеры, находя странным, что человек, едущий учиться в университет, вместо книг везет в кармане такую вещь, стали смеяться.

Француз подскочил с лорнетом и начал рассматривать шпоры с великим вниманием. Насмеявшись досыта, капитан сказал мне: Во всяком городке и местечке останавливают проезжих при въезде и выезде и спрашивают, кто, откуда и куда едет? Иные в шутку сказываются смешными и разными именами, то есть при въезде одним, а при выезде другим, из чего выходят чудные донесения начальникам.

Иной называется Люцифером, другой Мамоном; третий в город въедет Авраамом, а выедет Исааком. Я не хотел шутить, и для того офицеры просили меня в таких случаях притворяться спящим, чтобы им за меня отвечать.

Иногда был я какой-нибудь Баракоменеверус и ехал от горы Араратской; иногда Аристид, выгнанный из Афин; иногда Альцибиад, едущий в Персию; иногда доктор Панглос, и проч. Берлин, 30 июня Вчера приехал я в Берлин, друзья мои; а ныне, к великому своему удовольствию, получил от вас письмо, которого ждал с таким нетерпением.

Известие, что вы остались здоровы, меня утешило, успокоило. Но на что вы иногда грустите? Этого не было в уговоре. А если вы и впредь будете так немилостивы к себе и к другу своему, который за несколько тысяч верст берет участие даже в минутной вашей неприятности, то он, в отмщение вам, сам будет грустить с утра до вечера. Последнее письмо отправил я к вам из Штаргарда. Мы выехали оттуда в полночь. Кроме капитана, было у меня двое новых товарищей: Я сел в коляске назади, на своем чемодане; мог протянуть ноги, мог прилечь на подушку; спина моя распрямилась, и движение крови стало ровнее; тряская коляска казалась мне усыпительной колыбелью — и я, почитая себя блаженнейшим человеком в свете, заснул крепким сном и спал до первой перемены, где разбудили меня пить кофе.

Не доезжая за десять миль до Берлина, капитан нас оставил. Мы прощались друг с другом как приятели, и я дал ему слово сыскать его в Кенигсберге, когда поеду обратно через сей город. Будьте между тем здоровы! В последнюю ночь нашего путешествия, приближаясь к Берлину, начинал я думать, что там делать буду и кого увижу.

Солнце село, пошел дождь, и вечер превратился в глубокую ночь. Вдруг коляска наша остановилась; ширмейстер, сидевший с нами, выглянул и начал с кем-то бормотать; потом, оборотившись к нам, сказал: Позволите ли сесть в коляску одной честной женщине и доехать с нами до первого местечка, куда она идет с своим мужем?

Я то же сказал, и купец то. Женщина влезла к нам в коляску и была подлинно очень мокра, так что мы пятились от нее как можно далее, боясь воды, которая текла с нее ручьями.

Насилу мог я удержаться, чтобы не закричать: Приезжай благополучно в наше отечество, к своим друзьям! Ты увидишь моих любезных; увидишь и не скажешь им ничего обо мне! Я тотчас пошел к почтмейстеру спросить, кто проехал в коляске. В некотором расстоянии от Берлина начинается прекрасная аллея из каштановых деревьев, и дорога становится лучше и веселее. О виде Берлина нельзя было мне судить потому, что беспрестанный дождь метал видеть далеко.

У ворот мы остановились. Сержант вышел из караульни нас допрашивать: Зачем приехали в Берлин? Долго ли здесь пробудете? Куда поедете из Берлина? Но судьба смеялась надо мною! Коляска наша остановилась у почтового дома. С хладнокровием, совсем противным моему нетерпению, отвечал он: Я бросился на стул и готов был заплакать. Секретарь взглянул на меня с улыбкою. То есть надобно было взять с меня несколько грошей. Ни огромные домы, ни многолюдство, ни стук карет не могли вывести меня из меланхолической задумчивости.

Блум, трактирщик английского короля в Братской улице, — жаль, что у меня нет теперь для вас места. В доме моем заняты все комнаты.

Вы, думаю, знаете, что к нашему королю пожаловала гостья, его сестрица. В Берлине будут праздники, и многие господа при-ехали сюда на это время. Поверите ли, что я ныне отказал уже десяти человекам? Что же у вас с турками делается? Господин Блум от меня не выходил, беспрестанно говорил, и наконец мне же вздумал рассказывать, что у нас в России делается.

Мы проговорили с ним до вечера, и он захотел еще проводить. Лишь только вышли мы на улицу, я должен был зажать себе нос от дурного запаха: Для чего бы их не чистить? Неужели нет у берлинцев обоняния? В средине посажены аллеи для пеших, а по сторонам мостовая.

Чище ли здесь живут, или испарения лип истребляют нечистоту в воздухе, — только в сей улице не чувствовал я никакого неприятного запаха. Домы не так высоки, как некоторые в Петербурге, но очень красивы. В аллеях, которые простираются в длину шагов на тысячу или более, прогуливалось много людей. Лишь только я в своей комнате расположился пить чай, пожаловал ко мне г. Блум с бумажкою в руках. Я увидел на бумаге те вопросы, которые делали мне при въезде в город, с прибавлением одного: Разве Берлин в осаде?

Его по справедливости можно назвать прекрасным; улицы и домы очень хороши. К украшению города служат также большие площади: Вилъгелъмова, Жандармская, Денгофская и проч. На первой стоят четыре большие мраморные статуи славных прусских генералов: Шверина, Кейта, Винтерфельда и Зейдлица. Шверин держит в руке знамя, с которым он в жарком сражении под Прагою бросился на неприятеля, закричав своему полку: Фридрих знал людей, и Кейт оказал ему важные услуги.

Я не имел счастия видеть нашего задунайского героя и потому не мог искать сего сходства в хладном мраморе, изображающем Винтерфельда. Отдавая справедливость его достоинствам, осуждают в нем некоторые слабости и говорят, что они были причиною безвременной смерти. Поэтому, когда Великий Магистр Ксаул — теперь наконец-то уже Великий! Среди всех этих многочисленных шедевров, коими владелец по праву гордился, был один шедевр сомнительный. Хуже того — вовсе неучтенный. Вот им господин Великий Магистр ни перед кем не гордился.

Наоборот, тщательно скрывал его существование. Это была тайна для него одного. Великий Магистр Ксаул сохранил тот шарж на Архимага, который его гениальный приятель рисовал просто так, а дорисовывал — снедаемый чувством мести. Он и вообще никому ничего не забывал и не прощал. У него просто не было органов, ответственных за это умение. Втайне от всех он любил разглядывать карикатуру, потешаясь над Его Милостью господином Архимагом.

Он даже представить себе не мог, чем это все кончится. Великие Черные Маги тоже иногда женятся. Феи, гурии и прочие гаремы, разумеется не в счет. Этого добра и у магичек навалом. Но равные женятся на равных.

Великий Магистр Ксаул искал — и нашел — супругу, во всем подобную. Правду сказать, она была сущая ведьма. Именно это его в ней и привлекало. Привлекало, привлекало и наконец привлекло. И в назначенное время у нашего Великого Магистра родился сын. Черные маги и вообще существа злобные и веселые, так что и сынок у Великого Магистра вышел злющий, да еще и хохочет с утра до ночи. И занимается, подлец, живописью. И такая магия ему дается, и сякая. И он гордо кивал, втихомолку зеленея от злости.

Очень уж его сын был похож на Джальна. Не лицом, конечно, а чем-то таким, о чем Великий Магистр не имел никакого представления.

А уж как его сынок на эти проклятые картины таращится! И дернули же его Темные Боги спросить, гордится ли его сын тем, что у них в Башне такое редкое собрание картин. Нет, ответил юный стервец, совершенно не гордится. Он, видите ли, и вообще не хотел бы их иметь, ему хотелось бы хоть одну такую написать. А как при этом на картины косился! Врезал Ксаул ему тогда по первое число — а что толку! Воспитывал щенка, воспитывал, а вырос все равно крокодил какой-то!

Никакого почтения от него не добьешься даже самой увесистой дубиной. Ну никаких отцовских ожиданий не оправдывает. Ни тех, ни этих, ни прочих. Змей не жрет, девственниц не пытает, ну вообще ничему не учится! А самое главное — отца не уважает.

И ведь как старался Великий Магистр Ксаул вбить в своего наследника эти похвальные качества! И так старался, и этак старался… Ни один ученик не получал столько наказаний высокой степени тяжести, сколько родной сын. Не будь он с рождения таким хорошим магом — нипочем бы не выжил!

Наказывал Магистр, наказывал — и донаказывался. Любое воспитание должно иметь какие-то пределы. Сынок взбунтовался против отца — и кончилось это тем, чем кончилось. Попавшиеся под руку драгоценные магические причиндалы летели на пол. Секретные бумаги рвались в клочья и заливались чернилами. Талантливый мальчишка с легкостью отводил защитные чары и продолжал разносить кабинет в клочья. Движение руки — и мрак рассеялся. Смертоносные молнии отброшены небрежным жестом.

Этот мерзкий шедевр дурновкусия! И впрямь похоже на Архимага. Вот эту дрянь я непременно сожгу! Причем там, где она была создана!

В той самой заброшенной башне! Кто знает, что сталось бы, если б мальчишка предпочел какой-нибудь другой объект для выражения своей мести… Багровое облако на картине продолжило свой путь и те, едва заметные иероглифы, все более отчетливо проступали на фоне пламенеющего заката.

Рисунок вспыхнул и сгорел синим пламенем. Сгорел в единый миг, а на его месте… На месте рисунка стоял Архимаг. Не такой, как на самом деле, а такой, каким был нарисован. Вот только он больше не был нарисованным.

Вокруг него багрово мерцал закат. Мерцал, постепенно вытекая из Башни, заполняя собой. Когда в магическом Ордене посреди бела дня наступает закат, это никого особо не волнует: Неуемную злость на отца сменил ужас. Ужас от осознания содеянного.

Он только что выпустил из картины запертое в ней чудовище, и неизвестно теперь, чем это кончится. Как называется мой Орден? Так как он называется? Проводи меня к своему… Архимагу… — плотоядно улыбнулось сошедшее с картины чудовище.

И в этот миг в башню ворвался Великий Магистр Ксаул. Он уже побывал в своем кабинете и был неописуемо зол. В руках у него был боевой жезл и, судя по всему, он собирался попросту уничтожить своего сына.

Нарисованный Архимаг уничтожил его. Одним движением нарисованной руки. Мальчишка онемело тряс головой, тщетно пытаясь проснуться. С ужасом поглядев на то, что осталось от его отца, мальчишка втянул голову в плечи и шагнул к тому, что именовало себя Архимагом Ордена Черных Башен. Для этого потребовалось переступить через пепел отца — и мальчишка сделал. Сделал, потому что очень боялся стать пеплом сам… а может, просто потому что был сыном своего отца, пусть и непохожим.

Переступивший через пепел отца, онемевший от ужаса мальчишка повел чудовище туда, где, как он знал, сейчас находится Архимаг. Резкий рывок за руку… Мальчишке показалось, что его вырвали из него. Вот же он идет!

Кто-то, кто рванул его за руку. Там сейчас будет очень весело! Мальчишка обернулся и посмотрел на того, кто все еще держал его за руку. На человека, чей автопортрет он так часто рассматривал у себя в башне. Об отце он уже и думать забыл… да и то сказать — кто будет долго думать о человеке, который ни о ком, кроме себя, никогда не.

Никто за нами не придет, потому что мы уходим. И туда за нами никто не последует. Это мы сможем вернуться. Когда сами этого захотим. Восхищение в его голосе перехлестывало за опасный предел. Я надеюсь, ты не против? Кстати, откуда ты узнал про мой побег?

Только оплавленная убиенным Великим Магистром Ксаулом стена башни — стена, с которой он так старательно стирал проклятую картину, стирал, да так и не смог стереть. Все перспективы в этом ордене — дерьмо! Мы никогда туда не вернемся! Как и предсказывал Эстен Джальн, в обиталище Архимага было весело. Веселье, правда, получалось своеобразное. Да вдобавок и недолгое. Нарисованный Архимаг, ведомый призраком мальчишки, вступил в святая святых — личный кабинет Архимага Ордена Черных Башен.

Сидевший за столом и работавший с какими-то бумагами Архимаг поднял. На него смотрела мерзкая рожа, и что хуже всего — его собственная. Перетрудился, озабоченно подумал Архимаг. Вот ведь до чего дошел — сам себе мерещится начал. Наипростейший способ изгнать привидение — плюнуть на.

Архимаг так и сделал. Вот тут уже Архимаг осознал серьезность происходящего и призвал на помощь все свои магические силы. Собрал их в единый кулак — и ударил.

Такой удар свалил бы с ног даже Великого Магистра. Даже сам Архимаг вряд ли устоял бы на ногах, попади он под такой удар. Однако существо оказалось абсолютно неуязвимым. Казалось, оно и вовсе не замечает атаки. Оно не сражалось, не выставляло щита, не призывало демонов, не извлекало из воздуха волшебный меч — оно просто медленно наступало.

Наступало, надвигалось, приближалось… Спокойно и неотвратимо. Призывать на помощь кого-то из магов охраны было уже поздно — да и кто из них сможет защитить Архимага от него самого?! Кто из них вообще разберется, с кем следует сражаться?! Архимаг попытался воспользоваться аварийным магическим порталом, но тот отчего-то не сработал.

Видимо, в нем произошла незапланированная авария. Чудовищная карикатура надвинулась, заслоняя собой мир, ее окружал багровый закат… Закат?. Теперь победитель выглядел почти как человек. Иллюзия распалась — ведь ее никто не поддерживал, она свою задачу выполнила. Поглотил и не заметил?! Что-то здесь не так… Спасибо тебе, мой неведомый создатель, за жизнь мою, но что-то ты задумал, а мне не дал знать. Даже тебе не дано повелевать. И я не буду следовать чужим желаниям.

У меня есть. Многие маги подметили странные и пугающие перемены, произошедшие с их Архимагом, но никто из них не догадался, что это и не Архимаг вовсе.

Хотя… В подлинность нового Архимага поверили не. Вот не похож стал на себя наш самый-самый главный маг, и все. То есть похож, конечно, очень даже похож, ну просто вылитый, в двух шагах не отличишь, но… все равно не похож. Правда, вслух о таком не говорили. Вслух о таком никогда не говорят.

Больше по углам шептались. По углам о таком завсегда шепчутся, даже если шептаться не о. А уж если есть о чем… тогда на таком шепоте дворец возвести можно, такой шепот, он прочней, чем гранитные скалы. Но ни слова вслух, тайна! В самом деле, не скажешь же самому-самому главному, что он — это вовсе не он, а кто-то совсем другой? Даже во сне не скажешь. Потому что если он — это все-таки он — голову откусит и не поморщится! Ну, а если он — это все же не он — тем более откусит!

И во сне, и наяву, и в любом другом состоянии. Так что те, которые догадывались — те помалкивали, да по углам шушукались. И не просто перестали шушукаться. Кто знает — куда? В такие вещи лучше носа не совать. Потому как те, которые совали, вместе с носом потеряли голову, а также все остальные части тела… Бесшумной тенью рыская по собственному Ордену, Архимаг без страха и сожаления поглотил всех, кто сомневался в его личности. Ни один из них не сумел ему противостоять, а кто и сумел бы — так не решился.

Когда твой противник вместо того, чтоб защищаться, раздумывает, ты это или не ты — с таким легко бороться. С одним только врагом Архимаг не справился.

Старейший маг в Ордене. Участвовал в его основании. Такого нужно было поглотить во что бы то ни стало… да вот не вышло. У него и башня-то вся такая невзрачная, и караульные демоны насквозь пьяные — а только не так все было, как оно издали показалось… Сунулся было Архимаг в башню — а демоны его бутылками пустыми закидали. Шарахнул он по ним всей своей силой, да промахнулся. Бросился в атаку — опять промахнулся. Да не просто промахнулся — заблудился.

До вечера блуждал, пока свою собственную башню нашел. И ведь никого же не спросишь ни о. Кто поверит, что Архимаг забыл, где его башня находится? Опять по углам шептаться начнут. Снова, значит, шептунов поглощать? Так и одному остаться недолго. Какой же он тогда Архимаг?

Было еще что-то, что удерживало его от дальнейших поглощений. Думая о них, он теперь испытывал некий смутный ужас, словно они могли грозить ему самому. И тогда порешил Архимаг Зикера этого к себе вызвать. Не посмеет ведь не прийти. А не придет, так и послать за ним.

Разных подручных магов вокруг — хоть посохом колоти. А тут уж мы его и… Такого нужно поглотить. Слишком опасен, чтобы оставаться в живых… Дверь распахнули без стука. Архимаг поднял голову и увидел своего врага. Невысокий худой старик в мягком сером плаще смотрел на него яркими пронзительными глазами. Я его найду, приму, а потом поглощу. А ты мной отравишься.

Кем бы ни было это неведомое существо, но у него нет разума. Есть лишь нечто, отдаленно его напоминающее. Оно не разумно, оно всего лишь притворяется разумным. Однако сила его такова, что с ним не справится даже десяток таких, как Зикер. А значит, придется с ним смириться. И мозги организовать придется. Потому что если эту карикатуру на мага не снабдить мозгами — последствия могут быть самыми чудовищными. За неделю не отрастают.

Он, конечно, похож на бывшего… нелепое, карикатурное сходство… Стоп! Если бы кто-нибудь нарисовал карикатуру на бывшего Архимага… И этот кто-то — не кто иной, как Эстен Джальн! Создать тварь такой потрясающей силы. Что ж — браво, Эстен! И ведь я советовал им не связываться с тобой!

Отпустить твои прегрешения, а потом и тебя самого из Ордена. Эх, никто стариков не слушает. А ведь стоило. Иногда это помогает дожить до старости.

Что ж, если так… многое становится понятным. Казненный художник ненавидел Архимага лютой ненавистью. Вот и создал перед смертью нечто, что ждало своего часа.

Интересно, как это все происходило? И, главное, чего добивался Джальн? Зачем ему это рукотворное чудовище? Да еще и в кресле Архимага… зачем? Или у меня воображение на старости лет разыгралось? Но… все эти исчезновения магов… запрет на любые расследования… А кроме того, он действительно кажется нарисованным.

Однако если эти исчезновения не случайны, то… Внезапно Зикер заметил, что говорит вслух. Не очень громко, но все. Он замолчал, огляделся и додумал уже молчком.

Тварь, настроенная на поглощение магов, скорей всего означала одно — Джальн собирался уничтожить Орден поголовно. Что-то, отменившее эти планы. Чудовищная машина разрушения застыла, не пройдя и половины дороги. Поразмыслив, Зикер отправился в свою башню и выпил с демонами пару бутылок самогона.

Немного побузил и уснул. Храпел так, что аж башня дрожала… …Храпеть и сотрясать башню было тяжело, но демоны старались. Пройдя тайными, одному ему ведомыми ходами, Зикер оказался в башне казненного художника.

Предстояло многое выяснить, и он не собирался терять времени… …Когда все выяснилось, Зикер удивлялся только одному — как он не заметил этого раньше? Вот — неаккуратный, небрежный такой, мазок на носу, а на ухе лессировка не просохла… теперь уж и не просохнет никогда, сгоревшие картины не сохнут.

Впрочем, и не мокнут. Сгоревшие картины — вещь вполне неуничтожимая, уже хотя бы потому, что они и без того не существуют… эх, да что там — делать-то теперь что? Уничтожить чудовище, впитавшее стихию огня? Мало того, что он поглотил всех, кого смог, и теперь владеет их силой, так у него еще и канал в огненную стихию.

В одиночку такое не перекроешь. И всем орденом — вряд. Это если остальные вообще поддержат. И даже те, что поверят — поддержат ли? Тут что-то другое нужно придумать. Раз нельзя уничтожить чудище, быть может, стоит попробовать сделать из него человека? Ну хотя бы мага, если человека не выйдет. Он и сам что-то такое о себе понял.

Не стал же жрать весь Орден подряд, хотя его создатель, бесспорно, именно на это и рассчитывал. Не стал… значит, понял, что как всех сожрет — тут же ему и крышка. Потому как задачу свою он выполнит. А ему жить охота.

Вот только он пока не совсем понимает, как это делается, и если ему помочь… очень противно, а придется. Убить его — все равно что пробку из парового котла не вовремя выбить. Никакая магия не предохранит. От всех наших Башен одни щепки останутся. Или не щепки — камни? Черт его знает, что в таких случаях остается. Неприятное решение было принято. Оставалось сжать зубы и приступить к его исполнению. Аудиенции у Архимага Зикер добился легко. Видать, никто другой не догадался пообещать новоиспеченному Архимагу мозги.

Или же просто больше никто не догадался, что у того они отсутствуют? Когда Зикер Барла Толлен вошел в кабинет Архимага, тот увлеченно давил мух на подоконнике. Он был настолько поглощен этим захватывающим процессом, что попросту не заметил вошедшего. А когда заметил — испуганно отпрыгнул от окна и, смутившись, спрятал руки за спину. Зикер и бровью не повел, словно бы давить мух и впрямь достойное занятие.

В самый раз для Архимагов. Я занят важным делом. До вечера не так уж. Тому, кто совершенно не ведает, что такое мозги, можно выдать за них все, что угодно. Тем более, что он ни у кого ни о чем не решится спросить. Разумеется, Зикер не собирался доставать Архимагу настоящие мозги. Если честно, он просто не умел приживлять реальные органы ожившим карикатурам. Да и никто этого не умел. По крайней мере, Зикер не знал ни одного такого умельца.

И даже не слышал о таком. Зикер собирался как следует поколдовать над Архимагом — так, чтобы превратить его в осмысленное существо. По крайней мере, Зикеру казалось, что это.

Более того, тогда ему казалось что это — наилучший выход. Потому что если все пройдет как задумано, он обретет контроль над этим чудовищем. Мозги ведь нужно обучать, воспитывать. Сам Архимаг с такой задачей не справится — а он, Зикер, этак кстати окажется под рукой. Кому и быть, как не ему? Кто еще понял так глубоко всю сущность этого нарисованного чудовища? А там… Выманить его за пределы Ордена, в какую-нибудь пустынную местность, отсечь от источника силы и убить.

Если повезет, еще и в живых останешься. А может, и вообще не стоит его убивать? Если объяснить ему, что его жажда поглощения чревата гибелью для него. Если обучить и воспитать. Такая фигура может быть очень полезна. Что греха таить, Зикер, конечно, старейший маг Ордена и все. Один из лучших мастеров. Пожалуй, единственный ясновидящий — если не считать тех мальчишек, которым кажется что они что-то видят… то видят, то не видят — что с них взять? И это ему Великие Магистры уступают дорогу — они ему, а не наоборот!

Но… силы-то уже не те… Какой-нибудь юный нахал, шалопай и халтурщик, еще и первую мантию не износивший, шутя его на обе лопатки положит.

Да… сила — она или есть, или нет ее… Не сегодня-завтра всем станет понятно, что Зикер Барла Толлен далеко не такой великий герой, как. А значит, такую фигуру, как ручной Архимаг, нипочем нельзя терять! Карманное чудовище — это хорошо. Да и что, в самом деле, может болеть у карикатуры? У нарисованных магов есть и свои преимущества перед живыми. В единый миг Зикер вознесся на самую вершину.

Dread Spikes Acolyte

Тайный контроль над Орденом гораздо мощнее, чем явный. А умный контроль — это всегда контроль незаметный. По крайней мере, заметный не для.

Занял — и занял. Воля Архимага — закон для прочих, о чем тут говорить? А что несогласные обзавелись дурной привычкой куда-то исчезать, все уже и так поняли. Зикер блаженствовал, выстраивая политику Ордена так, как ему давно хотелось. Великие Магистры, кланяясь, благодарили его за мудрые советы. А потом опять кланялись и снова благодарили. Однажды, привычным небрежным жестом распахнув дверь кабинета Архимага, Зикер вдруг столкнулся взглядом со своим ручным чудовищем.

Столкнулся — и замер. У Архимага были совсем другие. А еще — улыбка. Улыбка, не предвещавшая ничего хорошего. Глубоко вздохнув, Зикер сделал шаг и вошел. Дверь захлопнулась за ним, словно крышка гроба. Зикер молча глядел на Архимага. И на помощь никто не прибежит… Ненормальная муха монотонно билась в стекло.

Ее омерзительное жужжание лезло в уши, мешало думать… Вот. Я буду делать с тобой то, что ты делал со. Этот Архимаг и в самом деле соображал, что к чему. Но что с ним произошло? Кто потрудился над ним? Кого из тайных недоброжелателей подозревать в первую очередь? Как бы узнать, чьих это рук дело? Того, который занимался логическими выводами. Теперь я сам могу… Я поглотил его не для силы. Того, что ты мне дал, было недостаточно.

Добыв недостающее, я понял, почему ты дал мне так мало. Так тебе было удобнее. Я много что понял. И, в частности, то, что ты — с моей помощью — пытался нанести Ордену вред. Мне хотелось, чтобы все оценили выгоды своего пребывания поблизости от. Ты даже не скрываешь этого! Древняя Империя жаждет возрождения! Я не вижу смысла врать тому, кто настолько слабее. Так вот, я серьезно намерен возродить нашу древнюю Империю. Недавно я создал при своей особе Секретный Отдел. Быстро пробежав глазами текст, Зикер поднял побледневшее лицо на Архимага.

Орден, конечно, никуда не делся — но маги, как никто другой, умеют уходить в тень и становится незаметными. Если им это. Ну, в самом деле — какая связь между магами и менестрелями? Да и произошли эти события слишком далеко друг от друга. И во времени и в пространстве — далеко… Лишь тот, кто видит таинственную вязь событий, тот, для кого нет важного и неважного, тот, для кого все случайности закономерны, а закономерности случайны, мог бы, наверное, узреть продолжение тех древних событий — такой же почерк судьбы, ту же прямоту движений — в руке менестреля, решительно вцепившейся в трактирную стойку.

Мог бы узреть — если бы задался подобной целью. Но, видно, он был чем-то занят. Поэтому никто не наблюдал этих событий. Я глубоко вдохнула этот запах дальних странствий, волнующих перемен и На остановке, обозначенной старой ржавой трубой с болтающейся на ней пустой металлической рамкой, когда-то бывшей табличкой с расписанием, уже стоял автобус.

Всё было так же, как и в те годы, когда я приезжала сюда маленькой веснушчатой девочкой. Сев на потёртое сиденье, я посмотрела в окно, подёрнутое плёнкой пыли. Мне вдруг захотелось написать на нём чьё-то имя. И это имя было не "Сэм". Что это за имя, я ещё не знала.

Автобус, неуклюже провалившись в яму и тут же вынырнув, выехал на мост, соединявший два берега Волги и две части одного города, почему-то носивших разные названия. Солнце яростно ударило мне прямо в глаза так, что пришлось прищуриться, и сквозь невольно выступившие слёзы я увидела на другом берегу реки знакомые очертания порта и пристани, острый конус купола церкви Вознесения, лаконичный прямоугольник драмтеатра, замысловатые контуры старинных деревянных домов вдоль резных чугунных перилл набережной.

То, что я видела сейчас на другом берегу Волги, было одним из самых волшебных воспоминаний моего детства. Сказочный силуэт этого городка и его загадочное имя вызывали во мне почти священный трепет. Там, далеко-далеко, если плыть на юг вниз по течению великой реки, где в её таинственной дельте благоухают лотосовые поля, по преданию родился бог Ра. А здесь на севере, почти у самых её истоков, среди бескрайних дремучих лесов, будто "из ниоткуда" появилось свободолюбивое племя, чьи боги не признавали рабства людей.

То ли кельты, то ли готы, то ли славяне, кимрающие [95] сапоги. Воинственные кимвры, не отступившие даже перед римлянами. Был ли мой необъяснимый "зов" связан с таинственным происхождением этих названий, или с чем-то другим, я тогда не знала.

Кимвры, кельты, готы, германцы и римляне Как случилось, что имена этих исчезнувших народов оказались вплетёнными в названия столь далёких мест, всё это, безусловно, интересовало меня, и я была намерена разобраться в. Может быть, поэтому я выбрала науку, которой покровительствует Клио, своей будущей профессией. Впрочем, тогда в большей степени мною двигало простое любопытство. Выехав с моста, автобус повернул в сторону центра города, и на глаза стали попадаться знакомые названия улиц.

Я вдруг вспомнила одно, загадочное и трудно произносимое - Звиргздыня [96]! В детстве я думала, что это название какого-то созвездия. Глядя на проплывающие за окном старые, кое-где уже покосившиеся, но всё ещё очень красивые деревянные дома весьма причудливой архитектуры русского модерна, я думала о том, что же я здесь делаю, что ищу, от чего убегаю?

Тув Александр Львович. Ходок 8

Мне нечего было разрушать, и я ещё не знала, что хочу построить. Моя маленькая жизнь до сих пор заключалось лишь в том, чтобы вовремя встать, выполнить то, что задали, прийти туда, куда велели. Я всегда была послушной девочкой, но необъяснимая, мощная сила, желающая как-то проявить себя, накапливалась, зрела, росла во мне, и я чувствовала, как она хочет вырваться и проявить. Я хмуро смотрела в окно, словно пытаясь увидеть своё будущее.

Но разве разглядишь его сквозь пыльное стекло? Лишь на миг сквозь облако поднявшейся с дороги белёсой взвеси как знать, может быть, колдовского тумана! Я знала, всё это существует, только нужно внимательнее всмотреться, заставить себя увидеть. Но только на мгновенье. Автобус тряхнуло на очередном ухабе, и прекрасный город исчез.

Осталось лишь пыльное облако, сквозь которое смутно прорисовывались контуры моей остановки. Спохватившись, я выскочила в закрывающуюся дверь и спрыгнула на обочину дороги, подняв небольшие гейзеры мучнистой пыли вокруг кроссовок. Когда автобус уехал, оставляя за собой жуткий "инверсионный след", я осталась на остановке одна. Вокруг меня медленно оседала пыль, и я всё отчётливей видела пустынную улицу.

Прямо передо мной по обеим сторонам старой щербатой асфальтовой дороги тянулись ряды домов.

Филиппова Евдокия. Посох Богов

Влево и чуть вниз криво поворачивал узкий угрюмый переулок. Живя какой-то особой собственной жизнью, дома взирали на меня чёрными глазищами, как бы спрашивая: По плотно утрамбованной земляной дорожке я не спеша двинулась в в нужном направлении.

Улица спускалась вниз к мостику через ручей, неторопливо протекавший в низинке. Картина была просто идиллической. Ручей негромко журчал, а над его неспешным потоком нависала листва, местами уже тронутая предосенней охрой.

От моста улица снова поднималась вверх так круто, что нельзя было рассмотреть, где она кончается. А вот и тот самый неприметный поворот вглубь улицы, на "вторую линию". Возле углового дома, распластавшись на тёплой земле и положив на лапы добрую слюнявую морду, лежал большой чёрный пёс.

Когда я приблизилась, он даже не пошевелился, лишь скосил на меня грустные. В полисаднике, за аккуратным невысоким заборчиком, женщина в панаме и чёрных очках возилась с цветами. Она была мне не знакома, но на всякий случай я поздоровалась и прошла мимо, чувствуя на спине её пристальный взгляд до тех пор, пока не свернула на заросшую травой тропинку, ведущую к нашему старому дому.

В конце дорожки уже была видна высокая калитка. Калитка оказалась крепкой, как монолит. Ручки не было, а справа от неё виднелось узкое отверстие, куда, как меня наставляла мама, нужно было просунуть руку.

Когда я дёрнула вправо железный засов, калитка широко распахнулась, словно долгие годы ждала этого момента, и я увидела наш дом. Наш старый дом был действительно стар. Таинственный и тёмный, как воды Волги, вросший в землю до самых окон, он казался таким приземистым, что в голову невольно закрадывалась мысль о том, что он погружается в прошлое, как в реку времени, в которую уже впадает и тоненький ручеёк моей жизни.

Его антрацитовые стены пробуждали что-то смутное, волнующее, перемешивая воспоминания с мечтами. Даже большой ключ от дома, извлечённый мною из сумки, показался мне ключом от того сказочного города, название которого у каждого своё, но неизменно означающее одно - детство. Я подхожу к двери. Ключ с трудом поворачивается в проржавевшей скважине. Осторожно касаюсь дверной ручки, и, приоткрыв дверь, мгновение жду чего-то. Может быть, призраков, дремлющих там, в тишине и сумраке, как в тумане забвения?

Потом слегка толкаю руками дверные створки. Они легко поддаются, тонко и певуче скрипнув в петлях, и раскрываются настежь. Шагаю через порог и оказываюсь в тёмных сенях. В моём царстве тихо, и чуть пахнет керосиновой копотью. Делаю осторожный шаг, вытянув руки вперёд. Постепенно глаза привыкают к темноте, и я вижу дверь, обитую чем-то мягким. Открываю и вхожу внутрь. Большая комната с настоящей русской печкой, кухня, отделённая лёгкой переборкой, деревянный стол, стулья и скамья. Иду дальше, к низеньким окошкам.

Сквозь давно немытые стёкла виден дремлющий, заросший сад. Деревянные рамы охотно распахиваются, и тихий шелест листвы наполняет комнату. Тяжёлые гроздья чёрной смородины, пышные кусты которой растут у самых стен, так близко к окну, что рвать ягоды можно прямо из дома. Их пряный аромат вливается внутрь. Я вспоминаю крупные матово светящиеся на моих детских ладонях чёрные бусины, оставляющие фиолетовые пятна на коже, вспоминаю, как долго оставались пурпурными кончики пальцев, даже после того, как сполоснёшь руки в звонко громыхающем рукомойнике.

Ставлю сумку на пол и снова выхожу из дома. Во дворе, возле самой что ни на есть простой скамьи, сколоченной из двух отполированных временем досок, растёт сирень. Цветок Сиринги [97]возлюбленной Пана, цветок первой любви.

Я никогда не бывала здесь в мае и не видела её цветущей. Говорят, амулет из сирени делает девушку неотразимой. Возле калитки оранжевые ноготки сбились в весёлую стайку вокруг кустика розовых люпинов. Я срываю несколько красных как пламя цветков горицвета Адониса, чтобы поставить их в вазу. Никаких звуков, кроме шёпота деревьев. Лёгкий ветерок, застенчиво прячась в листве, трогает мою русую чёлку, словно кто-то добрый гладит по голове.

Мысли становятся почти невесомыми, и я намечаю кое-какие планы на время своей добровольной "ссылки": Вещи стоят на своих привычных местах, там, где они стояли уже много лет, так же спокойно, как и всегда, только, может быть, чуть-чуть насторожённо.

Я открываю шкафы и перебираю содержимое ящичков, внимательно рассматривая всё, что нахожу, беру вещи в руки, и они тихо шепчут мне что-то, словно пытаясь сказать нечто важное. Голоса прошлого сливаются в хор далёких, незнакомых, никогда не виденных мною предков. Они жили когда-то здесь так же, как живут они в моей крови. И моё сердце, моя кровь откликались на их зов. Словно заблудившись в тумане, перемешавшем прошлое и настоящее, брожу по комнатам.

Слой пыли лежит на всём как вуаль грусти. В углу, на стене, под самым потолком слегка покачивается, словно потревоженное время, невесомая ниточка-паутинка. На старинной гравюре, висящей в простенке между двумя окнами, печальная женщина прядёт пряжу, из тонкой кисти её руки тянется пурпурная нить, соединяя прошлое и настоящее В малюсенькой каморке рядом с кухней, к витым чугунным ножкам швейной машины "Зингер" прислонился небольшой деревянный сундук.

Половицы дощатого пола капризно скрипят, когда я опускаюсь перед ним на колени. Крышка сундука, бесшумно открывшись, поднимает вверх лёгкое облачко пыли и горьковатого запаха трав. В сундуке я нахожу несколько вышитых гладью льняных скатертей, покрывала, кружевные подзоры Одно, невесомо-крепдешиновое, синее с белыми звёздочками цветов, прикладываю к.

  • Dark Iron Warlock v3
  • Book: Серия Два цвета вечности. Посох Заката. Покрывало ночи. Чаша тьмы. Меч Рассвета
  • Book: Посох заката

Немного великовато, но мой глаз уже видит, как с помощью ремня посадить его точно на талию. А вот ещё платье. Шаря рукой по дну, я неожиданно натыкаюсь на что-то холодное и гладкое. Вздрогнув, приподнимаю ворох тряпок и нахожу два предмета из лёгкого жёлтого металла - диск и кольцо сантиметров шесть в диаметре.

Отполированный до зеркального блеска диск лежит на моей ладони. На диске фигурка крылатой женщины, искусно сделанной из синего камня. Вокруг неё, по окружности диска, словно следы птичьих лапок, бегут странные значки - три, четыре чёрточки в разных комбинациях. У диска есть небольшое ушко или петелька, видимо для шнурка или цепочки.

Кольцо - скорее браслет - из тонкой металлической пластины. Браслет кажется литым, и кроме таких же, как на диске, странных значков я обнаруживаю только маленькую выпуклую вставочку из прозрачного мутновато-голубого стекла или пластика. Странно, но вещицы, хоть и пролежали в старинном сундуке под ворохом старых тряпок много лет, старинными не выглядят.

Верчу в руках свои находки, пытаясь понять, откуда они взялись. Кто положил их туда? Почему они кажутся мне странными? Удивительно, какую власть имеют порой над нами вещи Положив медальон и браслет на подоконник, я продолжаю смотреть на них, не отрывая взгляда, просто не могу отвести глаз. В голове то ли всплывают воспоминания о чём-то запредельно далёком, то ли возникают предчувствия какого-то события в необозримом будущем Кажется, я уже держала эти вещи в руках. Всё это уже было когда-то На секунду возникает ощущение чьего-то присутствия.

Тряхнув головой, я отбрасываю эти мысли прочь. Мне понадобился целый день, чтобы сделать дом уютным и удобным для "ссылки".

Я стирала пыль с поверхностей мебели, вытряхивала её из половиков, мыла пол, перемывала и чистила посуду. Когда, наконец, я вышла во двор вылить последнее ведро воды, уже вечерело. Выплеснув воду, я долго смотрела, как её пыльные струйки бегут по плотно утромбованной земле.

Такие же мутные струйки, перемешивающие глупое детское упрямство, любопытство, удивление, испуг, вливались в мою душу.

Тихая умиротворённость, днём заполнившаяся моё сердце, стекала как вода, и, сменяя её, холодными змейками вползали смутное безотчётное беспокойство и странная тревога. Я попыталась списать это на усталость, но ближе к ночи мне стало одиноко, и рука сама собой потянулась к телефону.

Мамин голос всегда меня успокаивал. Мы поговорили о нашем старом доме. Ни про какой медальон с браслетом мама понятия не имела, а про тех, о ком говорила мама, я ничего не хотела знать. На время отключиться от всего, что осталось в двухстах километрах от Москвы - школьной подруги, несостоявшегося бойфренда, бывшего класса и будущего университета - вот единственное, чего мне тогда хотелось. Потом я позвонила папе, и он сумел развлечь меня рассказом о том, как таинственна и красива старая Рига, когда над городом клубится туман.

Он сказал, что пробудет там ещё несколько дней, что ужасно соскучился и мечтает приехать вместе с мамой ко мне, в наш старый дом, порыбачить на Волге. Мы поболтали обо всём на свете и ещё о многом, и в душе моей вновь воцарилось умиротворение. Вдохновлённая папиным рассказом о старой Риге, я положила подушку под головой повыше и попробовала вернуться в средневековую Европу, к многострадальному Баудолино. Но два часа в жёстком вагоне пригородной электрички так утомили меня, а свежий воздух, запах смородины, аромат трав из старого сундука так одурманили, что веки сомкнулись, и меня охватила блаженная дремота.

Какое-то время я ещё наблюдала, как женщина с гравюры протягивает руку к прялке, и её тонкие пальцы берутся за серебряное веретено, и прядётся нить времени. Я думаю о тонкой ниточке, связывающей поколения нашей семьи Висящие на стене прямо напротив кровати старинные часы с боем, запущенные моей рукой, тикают так уверенно и значительно, словно я запустила некий таинственный механизм судьбы, моей судьбы, неразрывно связанной с судьбами моих предков.

Невольно прислушиваясь к их старательному тиканью, незаметно для себя засыпаю И во сне уношусь далеко-далеко по призрачной дороге, которой, кажется, нет конца, туда, где над старым городом клубится таинственное туманное свечение, над кафедральным собором, над башнями, над рекой Я иду и иду. Передо мной вырастают ворота. Я стучу кулаком по гулкому металлу. Одна из створок открывается, и высокий бородач и ведёт меня по двору.

А навстречу шагает человек в наброшенном на широкие плечи синем плаще. Сквозь туман я догадываюсь, что он улыбается мне, хотя его лица не могу разглядеть. А разглядеть его мне очень. Туман над городом, повисший, как огромное облако Великолепная Хаттуса [1] Огромное облако рыжей пыли повисло над каменистой дорогой, ведущей от Южных ворот Хаттусы в Шанкхару [2].

Войско великого царя страны Хатти [3] Мурсили Первого [4]покидало столицу. Мурсили шёл войной на амореев, чтобы смыть кровь своего предшественника царя Лабарны Второго [5]. За спиной Мурсили оставлял город, который Лабарна сделал своей цитаделью, символом власти и новой столицей. Перенеся столицу из северного Куссара [6] в построенный им город, Лабарна взял и себе новое тронное имя - Хаттусили, что означало "строитель Хаттусы".

Родовое имя "Лабарна" навсегда осталось титулом хеттских царей в память о его великом отце Лабарне Первомзавоевавшем трон в ожесточенной схватке с собственным родственником Пападилмахом [8]. Трон Хатти, как и любой царский трон, нуждался в сильной опоре. Но лабарна не нашёл опоры даже в собственных детях.