Мерцающие брюки со знаком кита

Может ли женская мода стать мужской? – Стиль – Коммерсантъ

со знаком орла (Шанс: %); со знаком кита (Шанс: %); со знаком кита ( Шанс: %); со знаком кита (Шанс: %); со знаком кита (Шанс: %). Ломер Кит Он был знаком с каждой хибарой, каждым камнем, канавой или Они бегали между деревьями по рощице, в мерцающем свете луны, и Роун вина, которая с шипением упала на колени, пеной замочив его брюки. ТЦ «КИТ», ул. .. Не покинут нас и мерцающие е, звучащие нотами джаза и струящиеся . Ношу её с белой блузой, чёрными брюками и ботильонами, или с элегантным чёрным платьем простого кроя. Даже тогда, когда чувства окажутся сильнее разума, представители данного знака будут.

Чундесная бластосфера, большая, жизнеспособная, и изумительный интеллектуальный потенциал. Один из этих беснсмысленных бунтов. По великому счастью, мой агент… но это неважно. Я потерял двух ценных слуг, доставая этот эмбрион, который теперь, ченстно говоря, надо немедленно трансплантировать в подходящую искусственную плаценту, иначе он пропадет.

Сами видите, насколько я вам доверяю. Он пронзительно свистнул и прощебетал канкие-то указания своему рабу. Раф и Белла жданли. Вскоре тот вернулся, шатаясь под тяжестью небольшого, инкрустированного камнями ящичнка. Повинуясь жесту хозяина, он вручил ларец Рафу.

Тот взял его, и руки тотчас повело вниз под непомерной тяжестью. Цена ему две тысячи кредитов или два свободных гражданства. Я патентованный коммерсант, получивший разрешение от самого Садомита! За несколько лет я смогу занслужить себе другое. Торговец раздраженно щелкнул клювом. Потомок царей заслуживает и большего! Соглашайтесь или нет, но в любом случае убирайтесь отсюда! Они с трудом продирались сквозь шумящую толпу на площади.

Раф прокладывал путь между торговыми рядами. Белла прижимала двухдюйнмовый стеклянный цилиндр к худой груди. Клубилась желтая пыль, поднятая порывистым пуснтынным ветром. На бронзово-темном небе почти у самого горизонта висело второе солнце. Раф остановился как вкопанный. Этот эмбрион никогда бы не продали так дешево, если бы не оставалось так мало времени… чудовищно мало.

Где мы сейчас ее найдем? Я трансплантирую ребенка. Пораженный услышанным, Раф словно потенрял дар речи. Я имею в виду, ты могнла бы… он мог бы?. Вместо ответа она только кивнула, а потом объяснила: Он сказал… сначала провел уйму тенстов… а потом сказал, что я могу.

Ее глаза, вертикального разреза, живо забленстели на немолодом, но сохранившем пикантнность лице. А он — нашим человеческим мальчиком, рожденным мной… Неожиданно Раф насторожился и, словно от чего-то ограждая, обнял жену за плечи.

Они свернули в переулок, освещенный грубынми фонарями, и стали проталкиваться сквозь толпу. Чужие руки цеплялись за их рукава, чунжие глаза смотрели на них с неприязнью и люнбопытством, разные голоса умоляли, проклинали, просили и угрожали.

Едкая горячая пыль застинлала. Они нырнули в узкий проход между домами. Футов через тридцать изнвилистая дорожка оборвалась у высоких стен тунпика. Пришлось повернуть обратно… Две фигуры, закутанные в тяжелые, серого цвета, тоги, маячили у входа в тупик. Одна — приземистая, другая — высокая. Он спрятал цилиндр в сумку на ремне, полонжил руку на рукоять пистолета под одеждой и двинулся. Приземистое существо на толнстых кривых ногах вышло ему навстречу.

Не донходя футов десяти незнакомец остановился. Раф твердо взглянул в мертвенные глаза противника, бледное лицо которого было словно выточено из высушенной пористой древесины. Во рту у него пересохло. На неконторое время в проходе повисла гнетущая тишина. Раф слизнул бисеринки пота с верхней губы. Стоявший сзади высокий налетчик подтянулнся к своему низкорослому компаньону. Позади этой парочки в поле зрения появился тяжелый, ящероподобный каспоид с чешуйчатой кожей, аляповато раскрашенной кричащими тонами, а за его спиной показались еще несколько фигур.

Раф сделал шаг. Оружие почти касанлось пыльных складок тоги чужака. Мощная когтистая рука выхватила оружие. Упреждая нападение, Раф выстрелил. Вспышка голубого пламени… и оружие вылетело из рук. Тотчас чужак всем своим весом обрушился на Рафа.

Раф кувыркнулся назад, успев, однако, вценпиться в когтистую руку напавшего. Крутанув ее изо всех сил и услышав, как захрустели кости, Раф отшвырнул от себя чужака и бросился на высокого. Но промахнулся — тот ловко увернулнся. Оружие валялось всего в двух шагах от. Раф прыгнул за ним, но в ту же секунду огромнная тяжесть снова обрушилась на него, словно взрывом вышибив воздух из легких. Он ощутил, сильный удар булыжником в лицо и обжигаюнщую боль, волнами накатывающуюся от плеча. Откуда-то издалека доносилось завывание Беллы.

Раф перевернулся, с трудом пытаясь поднятьнся на колени. И в тот же миг широкая ступня в поношенной сандалии пнула его прямо в лицо.

Он схватил ее, рванул изо всех сил на себя, сванлив нападавшего на землю, и услышал свой собнственный надрывный крик от адской боли в пленче. А затем, ощутив власть над повергнутым тенлом, вцепился в него и, круша ненавистную плоть, чувствовал, как хрустят суставы под его кулаками.

Когда же острые когти впились в его лицо, он только застонал, продолжая избивать чужака до тех пор, пока с ним не было поконнчено. Не успел он опомниться, как чьи-то тверндые, словно каменные, руки опрокинули его нанвзничь. Слепо отбиваясь, он пытался переверннуться, чтобы защитить цилиндр и тело. Докрасна раскаленные тиски сомкнулись на его ноге. Он попытался дотянуться до оружия, которое лежало совсем рядом, но запущенный в него булыжник осадил его, легкие, казалось, в то мгновение разорвались на тысячи маленьнких кусочков.

Его руки и ноги все еще двиганлись, однако он уже не понимал, куда и зачем ему надо ползти… А потом перед глазами полыхнуло яркое планмя и медленно погасло. Раф чувствовал, как руншится и исчезает окружающий мир, погружаясь в непроглядную темноту. Он лежал на спине и прислушивался к голонсам налетчиков. Избиение продолжалось так долго, что Раф даже не заметил, когда оно прекратилось. Он плавал в тишине, как в море расплавленного свинца.

Но звуки вторглись и сюда, в спасительное для него беспамятство. Это было чье-то настойчивое озлобнленное рычание и знакомый тонкий плач… Белла! Раф шевельнул рукой, ощупал израненное линцо и протер слипшиеся от крови веки.

Сквозь красное марево он увидел Беллу, прижатую к стене налетчиком в плаще. Руки его энергично поднимались и опускались, снова и снова… Сденлав над собой усилие, Раф пошарил рядом и нанщупал твердую рукоять пистолета. Извиваясь от боли, как червяк на крючке, он попытался сесть и с трудом подтянул к себе оружие. Ему удалось поднять пистолет, сквозь кроваво-красный полунмрак нацелиться на желтый плащ и выстрелить. Налетчик рухнул, как подкошенный. Но другой тут же схватил Беллу и прикрылся ею, как щинтом.

Но Раф почти не слышал его — он не спускал глаз с Беллы. Она висела в лапах налетчика, маленькая и слабая. Но вот Раф заметил едва уловимое движение ее руки. А Белла тем временем осторожно дотянулась до пояса.

В полосе света блеснула сталь. Раф виндел, как ее тонкая рука шарила, нащупывая уязнвимое место между пластинками панциря; потом молниеносное движение — и прикрывшийся Белнлой налетчик скрючился, захрипел, затем неукнлюже свалился к ее ногам. Лезвие клинка еще раз вонзилось в его тело… За спиной Беллы метннулась темная тень. Раф поспешно выстрелил, но промахнулся.

Однако и после этого чужак оснтался стоять на месте, что-то выкрикивая на странном языке. Раф поморгал слипающимися веками и снова прицелился, ориентируясь по гонлосу.

Это было рискованно — Белла стояла совсем. Она торопливо и неразборчиво заговорила с чужаком. Если мы сохраним ему жизнь, он будет нашим рабом.

В этот момент оружие выпало из слабых рук Рафа. Он попытался поднять его, преодолевая свою проклятую слабость, но только тихо застоннал. До него доносились звуки незнакомого говора. Тонкий голос Беллы переплетался с рокотом йилианина.

Теперь все будет хорошо. Здесь нет никаких законов. Боль, точно огненное одеяло, окутавшее его, и неожинданно холодный порыв ночного ветра. А затем голоса, бряцанье ключей, наконец ложе из сванленных в кучу шкур… И — руки Беллы, ее тепнлое дыхание на его лице.

Это было так важно — объяснить Белле все, как. Он теперь наш мальчик, наш… Тяжело опершись на палку, Раф задумчиво смотрел на жену и новорожденного сына. Рядом Txoй-хой стирал тряпки в жестяной лоханни, у самой двери. Но оказывается, и так бывает, Белла. Ну а сейчас мы по крайней мере в безопасности, на другом конец Тамбула — далеко от базара, уж здесь они Роуна не найдут.

Глава первая Топчась возле моющей посуду матери, Роун надоедливо канючил. Ты же видишь — у меня мнонго работы: Потом помыть кисточки, чтобы папа мог немного покрасить, когда вернется из города с работы. Ну, а тогда… Ну-ка, перестань! Тут же у него потекло из носа, и он вытерся о край шторы. У меня больше нет ни кусочка мыла! Роун потянулся к солонке — если брать соль понемногу, то у нее просто восхитительный вкус!

Но она тут нее вся высыпалась на пол. Роун снова принялся реветь — что бы он ни делал, все выходило наперекосяк. Тольнко далеко не уходи и не трогай мясистые цветы, их сок не отстирывается. С радостным возгласом Роун выбежал на солннце. Не прикрытая одеждой его белая кожа легко впитывала в себя солнечные лучи. О, что за чудесные мясистые цветы! Темнее, чем пурпурные плоды, краснее, чем кровь, зеленнее, чем трава!

Но их нельзя трогать. Он побрел на другую сторону двора, туда, где под крепко сбитым, уже один раз покрашенным Рафом забором словно мозаика пестрели разнонцветные пятна на земле. Роун любил здесь собинрать комочки оставшейся старой краски.

Однако сегодня кое-что поинтересней он усмотрел за огнрадой. Там собралась компания крепких, худонщавых грасильских ребятишек, увлеченных, канжется, чем-то очень занятным!

Уроки Pitti Uomo 90

Среагировали на него не. Он начал вскарабкиваться на забор, но задача оказалась совсем не из легких, в результате, занцепившись за торчащий край доски, он выдрал из рубашки целый клок. В конце концов он все-таки перевалился через забор и… пришел в замешательство, увидев, как трое грасилов очень быстро копают землю своими острыми когтями.

Тот равнодушно оттолкнул его и продолжал копать, Роун залился слезами, но все же понпробовал помочь другому. И снова получил пиннок. Роун заметил, что этот слегка отличается от остальных. Одно его крыло так и не выросло, оставшись в зачаточном состоянии. Грасил с детской непосредственностью распахннул здоровое крыло.

Роун попытался ощупать лопатки, но так нинчего там и не обнаружил. Роун принялся старательно рыть землю и очень скоро понял, что это не столь легкое занянтие, как кажется поначалу.

На поверхности земнля была рыхлая, и она хорошо поддавалась рытью, а вот на глубине, несмотря на свою сынрость, она сильно затвердела, и требовались ненимоверные усилия, чтобы сладить с нею. Тогда Роун отыскал острую палку и с ее понмощью стал рыть намного быстрее. Сильным уданром он неожиданно пробил дыру, земля обвалинлась, и сама собой образовалась большая полость.

Замечательная, просторная… Роун тут же забралнся в. Но появился грасил, ударил его и сканзал: Роун взял свою палку и принялся снова конпать в другом месте. И вот когда Роун стал долбить землю уже в другом месте, она снова провалилась, и он очутился в другой норе, совершенно темной и прохладной. Роун пополз вглубь, вдоль входа, и неожиданно наткнулся на что-то мягкое и совершенно невидимое в этой кромешной тьме.

Зис протянул мягкую лапку и пощупал Ро-уна. А потом, пока неведомое существо знакоминлось с ним, сознание Роуна погрузилось в тишинну.

И он ждал, испытывая странные чувства. Роун физически почувствовал, как тот отнпрянул. Один — в холодной темноте, наединне с какими-то ужасными тайнами, которые, оканзывается, затаились в его голове… Один — на дне изрытой червями ямы, пахнущей омертвелостью и сыростью, где наверняка водятся хароны, пронбирающиеся по подземным ходам и пожирающие мертвых… А вдруг они подумают, что я умер? Обуреваемый ужасом Роун пополз обратно, к вынходу, желая только одного: Но страх его одолел.

Отклонено Суффиксы на предметах со случайным зачарованием

Роун сел и разревелся. Слезы градом катились из глаз, во рту скрипел песок, к тому же он вдруг понял, что он еще и мокрый! В отчаянии Роун заплакал еще сильнее, а потом стал кричать изо всей мочи, так, чтобы его услышали… И вдруг он почувствовал руки — руки Рафа, которые вытаскивали его из норы. И хотя теперь Роун знал, что отец рядом, он по-прежнему прондолжал реветь, все еще находясь в плену перенжитого страха.

Вопли Роуна незаметно сменились его всхлинпываниями. Не обращая внимания на истерику Беллы, он уложил Роуна поперек колена и тут же всыпал ему по первое число. И к всеобщему удивленнию — именно во время порки Роун перестал плакать, успокоился, в общем, окончательно приншел в.

Он спокойно поднялся, немного разнмялся после отцовской экзекуции и, вытерев нос рукой, серьезно спросил родителей: Ты — мальчик, настоящий землянин. Ему и впрямь показалось, что все беды его именно из-за этих странных ушей — таких манленьких и таких круглых.

Хотя по говору Тхой-хоя уже было ясно, что знает. Эта особая манера, вроде распевной речи, словно он рассказывал истории на древнем, менлодичном языке Йилии. И если ты будешь стоять смирно, понка я тебя мою, а потом съешь свой обед и пойдешь прямо в постель, я расскажу тебе эту историю. Потом он действительно стоял спокойно. И Тхой-хой начал свое повествование. Так вот, очень давно и так далеко, что отсюда, из Тамбула, ты даже не смог бы разглядеть их Солнца, жил народ в этом самом мире по имени — Земля.

И все эти люди выглядели ну прямо совсем как. Ну так вот, однажды эти земляне построили самые первые во всем свете космические конрабли. Что-то совсем новое, чего раньше никто никогда и нигде не строил. Только земляне могли делать. Затем они прилетели в другие миры на своих космических кораблях, и через пять тынсяч лет существа во Вселенной узнали, что мернцающие огоньки на небе — звезды, со множестнвом миров вокруг. А раньше в каждом мире думали, что их звезда — единственная и есть только один Бог, тогда как на самом деле сущенствует девять Богов.

И земляне научились жить в иных, чем Земнля, мирах. Но некоторые из них со временем изменились. В других мирах их ожидала встреча с другими существами, не гуманоидами, хотя и не слишком отличавшимися от людей.

И думали они во многом об одном и том. Но люди знали. Роун погрузился в теплую воду ванны, потому что, стоя на холодном воздухе, замерз и весь понкрылся пупырышками. Я — йилианин, насколько мне известно. Так вот, между планетами, насенленными различными существами, очень скоро стали возникать войны, потому что каждый занхотел стать самым сильным. Тхой-хой тщательно вытер Роуну рот влажной тряпкой и продолжал: Пришли странные люди, издалека — с другой стороны Галактики или, быть может, даже из другой Галактики… и их оружие оказалось танким мощным, что они стали оспаривать право Земли на владение Вселенной.

И они начали войнну, которая длилась целую тысячу лет. Просто они создали вокруг Земли плотное кольцо из боевых ниссийских конраблей, так что земляне никак не могли покиннуть свою планету. И никто не мог прилететь на Землю в течение пяти тысяч лет. Роун обожал вытираться этим чудесным теплым полотенцем, а потом ходить, завернувншись в него, пока Тхой-хой готовил ему чиснтую одежду.

Я, конечно, не могу объяснить тебе точно, но очень долго. За обедом Роун набил себе полный рот, хвантая еду руками. Все усилия Рафа и Беллы занставить его пользоваться ложкой были тщетны.

Тхой-хой принялся было рассказывать Роуну, как земляне едят и что, но тот уснул, даже не стараясь дождаться конца этих долгих и нудных наставлений. Глава вторая Подошел черед Роуна. Остальные уже давно стояли на другой стороне. За исключением одного грасила, который сорвался и теперь, вероятно, был мертв. Крылья у всех работали отлично — молодые розовые мембраны веером раскрывались на спине вдоль торса у всех, кроме Кланса.

Он даже и не делал попытки взлететь — просто заглянул вниз, в ущелье, и в одиночестве ушел домой. А грасилы стояли на другой стороне и смеянлись. Они радовались и веселились… и потому, что полет сам по себе так прекрасен, а кроме того, они смеялись над Роуном, который все еще колебался. Это же так просто! Они гордились собой и понтешались над тем грасилом, который упал на дно ущелья, так и не сумев справиться со своими крыльями.

Впрочем, сметливостью тот никогда не отличался. Теперь же они с любопытством нанблюдали за Роуном и подначивали. Но он все еще колебался — ведь у него не бынло крыльев! Зато его осенила идея связать ненсколько длинных виноградных лоз и с их понмощью, взмыв в опьяняющую высоту, перемахннуть через ущелье и спланировать на другую его сторону.

Осторожно раскачавшись, Роун проверил прочность связанных ветвей, затем посмотрел на ущелье и прикинул на глаз расстояние, разденлявшее его и семилеток грасилов. Розовое лицо Роуна повлажнело, рубашка прилипла к телу — от страха он весь вспотел. Уцепившись за раскачивающиеся ветви, он вдруг подумал: И этот день закончится так же, как и все остальные… Но в этот миг до него донеслось со стороны грасилов: В конце концов, он сможет сделать такое, что им и не снилось, да и просто не под силу!

Роун заставил себя расслабиться, мускул за мускулом, как учила его мама, когда он злился или не мог уснуть. И он еще раз, на глаз, мысленно прикинул, на сколько надо отвести сооруженный им канат.

Если повезет, все удастся сделать как. С канатом в руках Роун отбежал как можно дальше, а затем, вцепившись в него изо всех сил, поджал ноги. В какую-то долю секунды он пончувствовал себя частью огромного маятника. Раснкачиваясь все сильнее и сильнее, он наконец занставил себя уловить ту наивысшую точку взлета, когда надо отрываться и лететь. Ветер свистел в ушах, под ногами распахивало черную пасть бесконечное ущелье, но Роун видел только зеленую траву пастбища на другой сторонне.

И когда он вновь достиг точки наивысшего взлета, то отпустил канат. А затем, не будучи уверенным, получится или нет, заставил себя расслабиться, готовясь к приземлению… И снова свист ветра в ушах. Потом удар нонгами о землю и падение. Инстинктивно перекунвыркнувшись, чтобы уменьшить силу толчка, Роун едва ли заметил, что зацепился ногой о какую-то выемку.

Не обращал он внимания и на то, что внутри у него все клокотало, словно там работали кузнечные меха. Он видел лишь растерянные лица грасилов! Подумаешь, ему нинчего не стоит перепрыгнуть через какую-то там канаву! Он приходил в себя медленно, с усилием пронрываясь сквозь красные и зеленые вспышки бонли, и ничего не мог разглядеть, кроме сверкающего солнца.

Грасилы давно ушли, бросив его одного. Они решили, что он умер. Но если это — смерть, то кто-то же должен о нем позаботиться. Да только папа с мамой, больше некому.

И Роун пополз, с трудом подтягиваясь на рунках и помогая себе правым коленом. Его левая ступня пульсировала болью, волнами перекатынвающейся по всей ноге до самого паха. Он с нанпряжением вглядывался в яркий солнечный свет, пытаясь определить направление пути. Нужно было проползти по раскачивающемуся мостику через ущелье, а затем миновать большую часть деревни, до самого дома.

Вниз и вверх по холмикам. Его покалеченная, напоминающая о себе нестерпимой болью нога беспомощно волочилась сзади. К тому же, хотя в последнее время Нью-Бедфорд постепенно монополизировал китобойный промысел и хотя бедный старый Нантакет теперь сильно отстаёт от него в этом деле, тем не менее Нантакет был великим его предшественником, как Тир был предшественником Карфагена [66]ведь это в Нантакете был впервые в Америке вытащен на берег убитый кит.

Откуда ещё, как не из Нантакета, отчалили на своих челноках первые китобои-аборигены, краснокожие индейцы, отправившиеся в погоню за левиафаном? И откуда, как не из Нантакета, отвалил когда-то один отважный маленький шлюп, наполовину нагруженный, как гласит предание, издалека привезёнными булыжниками, которые были предназначены для того, чтобы швырять в китов и тем определять, довольно ли приблизился шлюп к цели и можно ли рискнуть гарпуном? Итак, мне предстояло провести в Нью-Бедфорде ночь, день и ещё одну ночь, прежде чем я смогу отплыть к месту моего назначения, и посему возник серьёзный вопрос, где я буду есть и спать всё это время.

Ночь отнюдь не внушала доверия, это была, в общем-то, очень тёмная и мрачная ночь, морозная и неприютная. Никого в этом городе я не.

Своими жадными скрюченными пальцами-якорями я уже обшарил дно карманов и поднял на поверхность всего лишь жалкую горстку серебра. Убирайся прочь от этой двери: И я пошёл.

Теперь я инстинктивно стал сворачивать на те улицы, которые вели к воде, ибо там, без сомнения, расположены самые дешёвые, хотя, может быть, и не самые заманчивые гостиницы. Что за унылые улицы! По обе стороны тянулись кварталы тьмы, в которых лишь кое-где мерцал свет свечи, словно несомой по чёрным лабиринтам гробницы. Тогда в последний час последнего дня недели этот конец города казался совсем обезлюдевшим. Но вот я заметил дымную полоску света, падавшего из заманчиво приоткрытой двери какого-то низкого длинного строения.

Здание имело весьма запущенный вид, из чего я сразу заключил, что оно предназначено для общественного пользования. Перешагнув порог, я прежде всего упал, споткнувшись о ящик с золой, оставленный в сенях. Заседание чёрного парламента в преисподней? Ряды чёрных лиц, числом не менее ста, обернулись, чтобы поглядеть на меня; а за ними в глубине чёрный ангел смерти за кафедрой колотил рукой по раскрытой книге.

Это была негритянская церковь, и проповедник держал речь о том, как черна тьма, в которой раздаются лишь вопли, стоны и скрежет зубовный. И я снова пошёл по улицам, пока не различил наконец поблизости от пристани какой-то тусклый свет и не уловил в воздухе тихий унылый скрип. Подняв голову, я увидел над дверью раскачивающуюся вывеску, на которой белой краской было изображено нечто, отдалённо напоминающее высокую отвесную струю туманных брызг, а под ней начертаны следующие слова: Впрочем, ведь говорят, в Нантакете это распространённая фамилия, и сей Питер, вероятно, просто переселился сюда с острова.

Свет оттуда шёл такой тусклый, вокруг в этот час всё казалось таким спокойным, да и сам этот ветхий деревянный домишко выглядел так, словно его перевезли сюда из погорелого района, и так по-нищенски убого поскрипывала над ним вывеска, что я понял — именно здесь я смогу найти пристанище себе по карману и наилучший гороховый кофе.

Странное это было сооружение — старый дом под островерхой крышей совсем перекосился на один бок, словно несчастный паралитик. Он стоял зажатый в какой-то тесный и мрачный угол, а буйный ветер Евроклидон [68] не переставая завывал вокруг ещё яростнее, чем некогда вокруг утлого судёнышка бедного Павла.

А ведь Евроклидон — это отменно приятный зефир для всякого, кто сидит под крышей и спокойно поджаривает у камина ноги, покуда не придёт время отправляться ко сну. В самом деле, глаза эти — окна, а тело моё — это дом. Жаль, правда, что не заткнуты как следует все трещины и щели, надо бы понасовать кое-где немного корпии.

Но теперь уже поздно вносить усовершенствования. Вселенная уже возведена, ключевой камень свода уложен и щебень вывезен на телегах миллион лет тому. Бедный Лазарь, лязгая зубами на панели, что служит ему подушкой, и в дрожи отрясая последние лохмотья со своего озябшего тела, может законопатить себе уши тряпьём, а рот заткнуть обглоданным кукурузным початком, но и так он не сумеет укрыться от Евроклидона.

Как мерцает Орион; как полыхает северное сияние! Пусть себе болтают о нескончаемом восточном лете, вечном, как в моём зимнем саду. Я за то, чтобы самому создавать своё лето у собственного своего очага. А что думает по этому поводу Лазарь?

Сумеет ли он согреть посиневшие руки, воздев их к великому северному сиянию?

  • Book: Моби Дик, или Белый Кит
  • Мерцающие перчатки
  • Мерцающие брюки

Быть может, Лазарь предпочёл бы очутиться на Суматре, а не здесь? Быть может, он с удовольствием согласился бы улечься вдоль экватора или же даже, о боги, спуститься в самую бездну огненную, только бы укрыться от мороза?

Однако вот Лазарь должен лежать здесь на панели у порога Богача, словно кит на мели, и это ещё несуразнее, чем айсберг, причаливший к одному из Молуккских островов [70].

Да и сам Богач, он ведь тоже живёт, словно царь в ледяном доме, построенном из замёрзших вздохов, и как председатель общества трезвенников он пьёт лишь чуть тёплые слёзы сирот. Но теперь довольно ныть и стонать, мы уходим на китобойный промысел, и всё это в изобилии нам ещё предстоит.

С одной стороны на стене висит очень большая картина, вся закопчённая и до такой степени стёртая, что, разглядывая её в слабом перекрёстном освещении, вы только путём долговременного усердного изучения, систематически к ней возвращаясь и проводя тщательный опрос соседей, смогли бы в конце концов разобраться в том, что на ней изображено. Там нагромождено такое непостижимое скопище теней и сумерек, что поначалу вы готовы вообразить, будто перед вами — труд молодого подающего надежды художника, задавшегося целью живописать колдовской хаос тех времён, когда Новая Англия славилась ведьмами [71].

Однако в результате долгого и вдумчивого созерцания и продолжительных упорных размышлений, в особенности же в результате того, что вы догадались распахнуть оконце в глубине комнаты, вы в конце концов приходите к заключению, что подобная мысль как ни дика она, тем не менее не так уж безосновательна. Но вас сильно озадачивает и смущает нечто вытянутое, гибкое и чудовищное, чёрной массой повисшее в центре картины над тремя туманными голубыми вертикальными линиями, плывущими в невообразимой пенной пучине.

Ну и картина в самом деле, вся какая-то текучая, водянистая, расплывающаяся, нервного человека такая и с ума свести. В то же время в ней есть нечто возвышенное, хотя и смутное, еле уловимое, загадочное, и оно тянет вас к полотну снова и снова, пока вы наконец не даёте себе невольной клятвы выяснить любой ценой, что означает эта диковинная картина.

По временам вас осеняет блестящая, но, увы, обманчивая идея. Но постойте, не напоминает ли это отдалённо какую-то гигантскую рыбу? Быть может, даже самого левиафана? И в самом деле, по моей окончательной версии, частично основанной на совокупном мнении многих пожилых людей, с которыми я беседовал по этому поводу, замысел художника сводится к следующему. Картина изображает китобойца, застигнутого свирепым ураганом у мыса Горн; океан безжалостно швыряет полузатопленное судно, и только три его голые мачты ещё поднимаются над водой; а сверху огромный разъярённый кит, вознамерившийся перепрыгнуть через корабль, запечатлён в тот страшный миг, когда он обрушивается прямо на мачты, словно на три огромных вертела.

Вся противоположная стена была сплошь увешана чудовищными дикарскими копьями и дубинками. Какие-то блестящие зубы густо унизывали деревянные рукоятки, так что те походили на костяные пилы. Другие были украшены султанами из человеческих волос. А одно из этих смертоносных орудий имело серповидную форму и огромную загнутую рукоятку и напоминало собою ту размашистую дугу, какую описывает в траве длинная коса. При взгляде на него вы вздрагивали и спрашивали себя, что за свирепый дикарь-каннибал собирал когда-то свою смертную жатву этим жутким серпом.

Тут же висели старые заржавленные китобойные гарпуны и остроги, все гнутые и поломанные. С иными из них были связаны целые истории. Вот этой острогой, некогда такой длинной и прямой, а теперь безнадёжно искривлённой, пятьдесят лет тому назад Натан Свейн успел убить между восходом и закатом пятнадцать китов.

А вот тот гарпун — столь похожий теперь на штопор — был когда-то заброшен в яванских водах, но кит сорвался и ушёл и был убит много-много лет спустя у мыса Бланко [72]. Гарпун вонзился чудовищу в хвост, но за это время, подобно игле, блуждающей в теле человека, проделал путь в сорок футов и был найден в мякоти китового горба. Пересекая эту сумрачную комнату, вы через низкий сводчатый проход, пробитый, надо полагать, на месте большого центрального камина и потому имеющий по нескольку очагов вдоль обеих стен, попадаете в буфетную.

Эта комната ещё сумрачнее первой; над самой головой у вас выступают такие тяжёлые балки, а под ногами лежат такие ветхие корявые доски, что вы готовы вообразить себя в кубрике старого корабля, в особенности если дело происходит бурной ночью, когда этот древний ковчег, стоящий на якоре в своём закоулке, весь сотрясается от ударов ветра.

Сбоку у стены там стоял длинный, низкий, похожий на полку стол, уставленный потрескавшимися стеклянными ящиками, в которых хранились запылённые диковины, собранные в самых отдалённых уголках нашего просторного мира. А из дальнего конца комнаты выступала буфетная стойка — тёмное сооружение, грубо воспроизводившее очертания головы гренландского кита. И как ни странно, но это действительно была огромная аркообразная китовая челюсть, такая широкая, что чуть ли не целая карета могла проехать под.

Внутри она была увешана старыми полками, кругом уставленными старинными графинами, бутылками, флягами; и в этой всесокрушающей пасти, словно второй Иона [73] кстати, именно так его там и прозвалисуетился маленький сморщенный старичок, втридорога продававший морякам горячку и погибель за наличные деньги. Устрашающи были стаканы, куда лил он свой яд. Снаружи они казались правильными цилиндрами, но внутри зелёное дутое стекло прехитрым образом сужалось книзу, да и донышки оказывались обманчиво толстыми.

По стенкам в стекле были грубо выдолблены параллельные меридианы, опоясывавшие эти разбойничьи кубки. Нальют вам до этой мерки — с вас пенни, до другой — ещё пенни, и так до самого верха — китобойская доза, которую вы можете получить за один шиллинг.

Войдя в помещение, я увидел у стола группу молодых моряков, разглядывавших в тусклом свете заморские диковины. Я нашёл глазами хозяина и, заявив ему о своём намерении снять у него комнату, услышал в ответ, что его гостиница полна — нет ни одной свободной постели. Вы, я вижу, собрались поступать на китобоец, вот вам и надо привыкать к таким вещам. Я сказал ему, что не люблю спать вдвоём в одной постели, что если уж я когда-нибудь и пошёл бы на это, то здесь всё зависит от того, что представляет собой гарпунщик; если же у него хозяина действительно нет другого места и если гарпунщик будет не слишком неприемлем, то, уж конечно, чем и дальше бродить в такую морозную ночь по улицам чужого города, я готов удовлетвориться половиной одеяла, которым поделится со мной любой честный человек.

Ужин сейчас уж поспеет. Я сел на старую деревянную лавку, вдоль и поперёк покрытую резьбой не хуже скамеек в парке Бэттери. На другом конце её какой-то задумчивый матрос, усердно согнувшись в три погибели и широко раздвинув колени, украшал сиденье при помощи карманного ножа. Он пытался изобразить корабль, идущий на всех парусах, но, по-моему, это ему плохо удавалось. Наконец нас — человек пять-шесть — пригласили к столу в соседней комнате.

Там стоял холод, прямо как в Исландии, камин даже не был затоплен — хозяин сказал, что не может себе этого позволить. Только тускло горели две сальные свечи в двух витых подсвечниках. Пришлось нам застегнуть на все пуговицы свои матросские куртки и греть оледеневшие пальцы о кружки с крутым кипятком. Но накормили нас отменно. Не только картошкой с мясом, но ещё и пышками, да, клянусь богом, пышки к ужину!

Один юноша в зелёном бушлате набросился на эти пышки самым свирепым образом. И пышек он никогда не станет есть, нет, нет, он ест одни бифштексы. Да и те только с кровью.

На всякий случай я принял решение, если нам всё-таки придётся спать с ним вместе, заставить его раздеться и лечь в постель первым. Ужин кончился, и общество вернулось в буфетную, где я, не видя иного способа убить время, решил посвятить остаток вечера наблюдениям над окружающими. Внезапно снаружи донеслись буйные возгласы. Хозяин поднял голову и воскликнул: Три года были в плавании и вот пришли с полными трюмами. Из прихожей донёсся стук матросских сапог, дверь распахнулась, и к нам ввалилась целая стая диких морских волков.

Вернее же — свирепых лабрадорских медведей, каковых они напоминали в своих тёплых косматых полушубках и накрученных на головы шерстяных шарфах, все в лохмотьях и заплатах, с сосульками в промёрзших бородах. Они только что высадились со своего корабля и прежде всего зашли. Не удивительно поэтому, что они прямым курсом устремились к китовой пасти — буфету, где хлопотливый сморщенный старичок Иона тут же наделил каждого полным до краёв стаканом вина.

Один из прибывших пожаловался на сильную простуду, и по этому поводу Иона приготовил и протянул ему большую дозу дегтеподобного джина, смешанного с патокой, представлявшего собой, по его клятвенному заверению, королевское средство от любых простуд и катаров, и свежих, и застарелых, где бы вы их ни подхватили — у лабрадорского побережья или же с подветренной стороны какого-нибудь айсберга.

Хмель скоро бросился им в голову, как это обычно и случается даже с самыми отъявленными пьяницами, когда они после плавания впервые сходят на берег, и они стали предаваться крайне буйным развлечениям. Я заметил, однако, что один из них держался немного в стороне от остальных, и хоть видно было, что ему не хочется портить здорового веселья товарищей трезвым выражением лица, в общем-то он всё-таки предпочитал шуметь поменьше, чем.

Этот человек сразу же возбудил мой интерес; и поскольку морские боги судили ему быть впоследствии моим товарищем по плаванию хотя всего лишь на немых ролях, по крайней мере на страницах настоящего повествованияя попытаюсь сейчас набросать его портрет. Он имел полных шесть футов росту, великолепные плечи и грудную клетку — настоящий кессон для подводных работ. Редко случалось мне видеть такую силищу в человеке. Лицо у него было тёмно-коричневым от загара, а белые зубы по контрасту казались просто ослепительными.

Но в затенённой влажной глубине его глаз таились какие-то воспоминания, видимо, не очень его веселившие. Речь сразу же выдавала в нём южанина, а отличное телосложение позволяло догадываться, что это рослый горец с Аллеганского кряжа. Когда пиршественное ликование его сотрапезников достигло наивысшего предела, человек этот незаметно вышел из комнаты, и больше я его уже не видел, покуда он не стал моим спутником на корабле.

Однако через несколько минут товарищи хватились. Видно, он по какой-то причине пользовался у них большой любовью, потому что тут же поднялся крик: Было уже около девяти часов. В комнате после этой шумной оргии наступила почти сверхъестественная тишина, и я поздравлял себя с одним небольшим планом, который пришёл мне в голову перед самым появлением матросов.

Никто не любит спать вдвоём. Право же, даже с родным братом вы всей душой предпочли бы не спать. Не знаю, в чём тут дело, но только люди, когда спят, склонны проделывать это в уединении.

Ну, а уж если речь идёт о том, чтоб спать с чужим, незнакомым человеком, в незнакомой гостинице, в незнакомом городе, и незнакомец этот к тому же ещё гарпунщик, в таком случае ваши возражения умножаются до бесконечности.

Да и не было никаких реальных резонов для того, чтобы я как матрос спал с кем-нибудь в одной кровати, ибо матросы в море не чаще спят вдвоём, чем холостые короли на суше.

Спят, конечно, все в одном помещении, но у каждого есть своя койка, каждый укрывается собственным одеялом и спит в своей собственной шкуре. И чем больше я размышлял о гарпунщике, тем неприятнее становилась для меня перспектива спать с ним.

Мерцающие перчатки - Предмет - World of Warcraft

Справедливо было предположить, что раз он гарпунщик, то бельё у него вряд ли будет особенно чистым и наверняка — не особенно тонким. Меня просто всего передёргивало. Кроме того, было уже довольно поздно, и моему добропорядочному гарпунщику следовало бы вернуться и взять курс на постель.

Подумать только, а вдруг он заявится в середине ночи и обрушится прямо на меня — разве я смогу определить, из какой грязной ямы он притащился? Я передумал относительно гарпунщика — я с ним спать не.

Попробую устроиться здесь, на лавке. Жаль только, я не смогу ссудить вас скатертью взамен матраса, а доски здесь дьявольски корявые — все в сучках и зазубринах.

Впрочем, постойте-ка, приятель, у меня тут в буфете есть рубанок.

Земная кровь

Погодите минутку, я сейчас устрою вас как следует. Стружки летели во все стороны, покуда лезвие рубанка вдруг не наткнулось на дьявольски крепкий сучок. Хозяин едва не вывихнул себе кисть, и я стал заклинать его во имя господа, чтобы он остановился: Тогда, снова ухмыльнувшись, он собрал стружки, сунул их в большую печь посреди комнаты и занялся своими делами, оставив меня в мрачном расположении духа.

Я примерился к лавке и обнаружил, что она на целый фут короче, чем мне надо; однако этому можно было помочь посредством стула. Но она оказалась к тому же ещё и на целый фут уже, чем необходимо, а вторая лавка в этой комнате была дюйма на четыре выше, чем обструганная, так что составить их вместе не было никакой возможности.

Тогда я поставил свою лавку вдоль свободной стены, но не вплотную, а на некотором расстоянии, чтобы в промежутке поместить свою спину. Но скоро я почувствовал, что от подоконника на меня сильно тянет холодом, и понял всю неосуществимость своего плана, тем более что вторая струя холодного воздуха шла от ветхой входной двери, сталкиваясь с первой, и вместе они образовывали целый хоровод маленьких вихрей в непосредственной близости от того места, где я вздумал было провести ночь.

А, дьявол забери этого гарпунщика, подумал я; однако постой-ка, я ведь могу упредить его — заложить засов изнутри, забраться в его постель, и пусть тогда колотят в дверь как хотят — я всё равно не проснусь. Мысль эта показалась мне недурна, но, подумав ещё немного, я всё-таки от неё отказался. Кто его знает, а вдруг наутро, выйдя из комнаты, я тут же наткнусь на гарпунщика, готового сбить меня с ног ударом кулака?

Я снова огляделся вокруг, по-прежнему не видя иной возможности сносно провести ночь, как только в чужой постели, и подумал, что, быть может, я всё-таки напрасно так предубеждён против неведомого мне гарпунщика.

Подожду-ка ещё немного, думаю, скоро уж он, наверно, заявится. Я рассмотрю его хорошенько, и, может быть, мы с ним отлично вместе выспимся, кто знает? Однако время шло, другие постояльцы по одному, по двое и по трое входили в гостиницу и разбредались по своим комнатам, а моего гарпунщика всё не было. Он всегда так поздно приходит?

Дело было уже близко к двенадцати. Хозяин снова усмехнулся своей издевательской усмешкой, словно что-то недоступное моему пониманию сильно его развлекало. Рано в кровать, рано вставать. Кто рано встаёт, тому бог даёт. Но сегодня он отправился торговать. Никак не пойму, что это его так задержало, разве только он никак не продаст свою голову. Что за небылицы ты плетёшь? Разве в нашем мире не слишком много голов? То есть как это проломана?

Поэтому-то, я думаю, он и не может её продать. Нам с вами нужно понять друг друга и притом без промедления.