Созреешь как пишется с мягким знаком

орфография - Мягкий знак в глаголах - Русский язык

созреешь как пишется с мягким знаком

Оглядев нашу колонию, мягким певучим голосом она проговорила: Возвращаясь в редакцию, зашёл к Панне, сделал знак: дескать, пойдём в На прощание Арон сказал: «Когда созреешь, дай мне знать, и я тебя позову. Теперь на дворе сентябрь, написано десять глав, пишется одиннадцатая, . На одой части пишется слово "приз! Никак не созрею накатать большой двухлетний пост, который висит у меня в черновиках. К двум годам Ева знала почти весь алфавит, за исключением сложных букв "ы", "мягкий знак". 1. Если перед нами существительное, то мягкий знак после шипящих ставится лишь тогда, когда слово принадлежит III склонению.

Book: Оккупация

У меня будет специальный запас устаревшего вооружения, и мои войска будут учиться им пользоваться. Таким образом, — даже если герою удастся вывести из строя мой энергогенератор и сделать стандартное энергетическое оружие непригодным — мои войска не будут побеждены горсткой дикарей с камнями и копьями.

Я буду реалистично оценивать свои сильные и слабые стороны. Несмотря на то, что это лишает жизнь некоторой забавности, я, по крайней мере, никогда не закричу: Вне зависимости от пользы полностью неуничтожимых аппаратов,я никогда не буду их конструировать: Неважно, насколько привлекательны отдельные мятежники, наверняка есть некто настолько же привлекательный, кто отчаянно хочет меня убить.

Поэтому, я хорошо подумаю, прежде чем отдавать приказ привести узника ко мне в спальню. Я никогда не буду делать ничто важное в одном экземпляре. Все важные системы будут иметь дополнительные пульты управления и источники энергии. По этой же причине при мне всегда будут, по крайней мере, два заряженных пистолета. Мой домашний монстр будет содержаться в надежной клетке, из которой он не сможет сбежать и в которую я не смогу случайно попасть.

Я буду носить одежду светлых и веселых тонов, таким образом вводя врагов в заблуждение. Все косноязычные волшебники, неповоротливые помещики, бесталанные барды и трусливые воры в стране будут заблаговременно казнены.

созреешь как пишется с мягким знаком

Мои враги, безусловно, откажутся от своих планов, не имея никакого источника комического расслабления. Я не впаду в ярость и не убью посыльного, который принесет мне плохие новости, только чтобы показать, насколько я злой. Хороших посыльных не так уж и. Я не буду заставлять высокопоставленных женщин-членов моей организации носить бюстгальтеры из нержавеющей стали.

Более свободный стиль одежды улучшает мораль. По этой же причине одежда, сделанная полностью из черной кожи, будет предназначена только для церемоний. Я не буду превращаться в змею. Я не буду отращивать козлиную бородку. В старые времена она придавала людям дьявольский вид.

Теперь с ней ты выглядишь как член Поколения Х. Я не буду держать членов одной партии в одном и том же отсеке тюрьмы, тем более в одной камере. Если узник особо важен, я буду хранить единственный ключ от двери камеры у себя, вместо того, чтобы раздавать дубликаты каждому вшивому охраннику в тюрьме.

  • Текст в котором надо вставлять слова на новый год
  • Book: Оккупация
  • Правописание слов с разделительным Ь

Если мой доверенный заместитель скажет мне, что мои Легионы Страха терпят поражение в битве, я поверю. В конце концов, он мой доверенный заместитель. Если у только что убитого мною врага где-нибудь есть младший брат, сестра или ребенок, я прикажу найти их и убить немедленно, вместо того, чтобы ждать, пока они вырастут и накопят чувство мести в отношении меня к моей старости.

Если я вынужден участвовать в битве, я совершенно точно не буду ехать впереди моих Легионов Страха и не буду вызывать на поединок предводителя другой армии. Я не буду ни рыцарствовать, ни рисковать. Если у меня будет мощное супероружие, я применю его как можно раньше, вместо того, чтобы держать его в резерве. Когда моя власть установится, я уничтожу все эти мерзкие машины времени. Когда я возьму в плен героя, я также удостоверюсь, что я схватил его собаку, обезьяну, хорька или другого ужасно умного зверька, следующего за ним, который может развязывать веревки и воровать ключи.

Я сохраню здоровый скептицизм, если я возьму в плен прекрасную мятежницу, и она заявит, что ей нравится моя власть и прекрасная внешность и что она с удовольствием предаст своих компаньонов, если я посвящу ее в мои планы. Я буду нанимать только профессиональных киллеров, работающих за деньги. Работающие ради удовольствия обычно делают дурацкие вещи типа уравнивания шансов с жертвой для честной игры.

Я удостоверюсь, что имею четкое понимание того, кто за что отвечает в моей организации. Если советник скажет мне: А что может сделать один человек? Если я узнаю, что неоперившийся юнец решил уничтожить меня, я убью его, пока он все еще юнец и не буду ждать до момента, когда он вырастет. Я буду относиться к любому зверю, контролируемому с помощью магии и техники, с уважением и добротой: Если я узнаю месторасположение артефакта, способного уничтожить меня, я не буду посылать все мои войска для того, чтобы его захватить.

Вместо этого я пошлю свои войска для захвата чего-нибудь другого и тихо помещу объявление в местной газете. Мои основные компьютеры будут оснащены своей собственной операционной системой, полностью несовместимой со стандартами IBM и Macintosh PowerBook.

Если один из стражников в темнице будет высказывать сочувствие по поводу условий в камере прекрасной принцессы, я тут же переведу его на менее ориентированную на работу с людьми должность. Я найму группу квалифицированных экспертов и архитекторов, чтобы они исследовали мой замок и сообщили мне о любых секретных проходах и заброшенных туннелях, о которых я могу не знать.

Если захваченная мною прекрасная принцесса скажет: Я не буду заключать сделку с демоном, а затем пытаться нарушить ее только потому, что мне нравится делать все наоборот. Злобные мутанты и отмороженные психи найдут место в моих Легионах Страха. Однако прежде чем посылать их на задания, где требуется такт и аккуратность, я сперва посмотрю, нет ли кого-нибудь не менее опытного, кто будет привлекать меньше внимания.

Мои Легионы Страха будут обучаться основам меткой стрельбы. Любой, кто не попадет в мишень размером с человека с 10 метров, будет сам использован в качестве мишени. Прежде чем использовать любой захваченный артефакт или аппарат я внимательно прочту инструкцию пользователя. Если необходимо бежать, я не буду останавливаться и принимать драматических поз. Я никогда не построю разумную машину умнее самого. Моего пятилетнего советника будут просить расшифровать любой код, который я планирую использовать.

Если он сделает это меньше, чем за 30 секунд, код не будет использоваться. Если мои советники спросят: Я буду планировать крепостные коридоры без ниш или выступающих подпоров, за которыми можно прятаться в случае перестрелки. Мусор будет сжигаться, а не прессоваться. При этом мусоросжигатели всегда будут горячими, без ерунды типа пламени, проходящего через доступные туннели с предсказуемыми интервалами. Я посоветуюсь с компетентным психиатром и излечусь от всех особенно необычных страхов и безумных привычек, являющихся моими серьезными недостатками.

Эта комната будет Камерой казней. Клавиатура для ввода кода доступа в помещения на самом деле будет сканером отпечатков пальцев. Любой, кто подсмотрит за набором цифр или припылит поверхность, а потом попытается войти путем повторения этой же комбинации, включит сигнал тревоги.

Неважно, сколько недостатков есть в системе; охранникам будет дана инструкция рассматривать любую поломку камеры слежения как чрезвычайную ситуацию. Я пощажу кого-то, кто спас мою жизнь в прошлом.

Это разумно, так как поощряет других делать то же. Однако, это предложение действительно лишь однажды. Если они захотят, чтобы я пощадил их снова, пускай они снова спасут мою жизнь. Все повивальные бабки должны быть изгнаны из государства.

А в другой раз и ударить. Ну, а потом уж совсем ужасное приключилось: Так что, друг Иван, нет мира под оливами. Соня как увидела этих громил — и совсем слегла. А ночью с ней удар случился. Вызвал я скорую помощь, укол ей дали, а сердце-то и остановилось. Может, и врачи ещё добавили. Сам бы ей укол сделал. Теперь-то вот кляну себя, а Соню не вернёшь. Одним словом, тошно мне стало жить в Тель-Авиве, на Родину настоящую вернулся. Родился-то я в России, и мать моя, и отец, и деды, прадеды — всех нас земля российская породила, тут и умирать будем.

Под утро я проводил Михаила и спать лёг. И едва смежил глаза, как увидел колодец, туннель со струящимся ручейком горячей воды и вдали мерцающий огонёк.

Текст на новый год где нужно вставлять слова

И как тогда, в те уже совсем далёкие годы, бегу я за ребятами, бегу, и вдруг кто-то схватил меня за ногу — и я упал. И меня потянули за ногу. Волосатая большая голова улеглась ко мне на колени, сказала: Пальчиками перебирай — к ногтю её. И если гниды — тоже к ногтю. Я запустил в тёплые волосы пальцы и стал ощупывать голову и, действительно, нащупал один бугорочек, другой — и затрещали между ногтей мои жертвы, и гниды мне встретились: А я, поощрённый похвалой, ещё больше старался.

И потом снова запускал пальцы в длинные и густые волосы незнакомой девицы. Но скоро я устал изрядно, привалился к тёплой трубе и заснул. Но медведь двинул меня сапогом — на этот раз сильнее прежнего, и я полетел на другую сторону туннеля. И бежал я, и бежал, пока не услышал ребячьи голоса: Скоро монтёр придёт, погонит.

Перспектива попасть в пещеру была заманчива. А этот зверь, он тя живо насталит!. Ребята повставали и поплелись дальше на свет. И боялся, как бы не отстать. У идущего рядом спросил: Я слова такого не слышал. Пещера оказалась далеко, на скалистом берегу Волги.

Было ещё темно, когда мы вылезли из туннеля и нас словно жаром от большого костра охватило морозом. Мы бежали по заводской площади мимо памятника Дзержинскому, потом по узенькой тропинке, вившейся по краю заводского забора, а потом, словно в сказку, влетели в какой-то сад или парк, и по парку бежали долго.

Обогнули выступ высоченной скалы, ребята цепочкой растянулись по совсем уж узенькой тропинке.

Фонетический разбор слова «созреешь»

Я плотнее прижался плечом к скале и посмотрел. Берег Волги, полоска льда, слабо освещённая сиянием звёзд, причудливой змейкой вилась где-то далеко внизу — так далеко, что казалось, мы парим над землёй в небесной вышине. Да, идти мне больше некуда, и я ногой нащупывал место, где бы не упасть, не поскользнуться. Увидел, как впереди идущие ребята, один за другим, ныряют куда-то и исчезают, точно их проглатывала пасть, разверзшаяся в стене. То была пещера Бум-Бум — надёжное прибежище бездомных ребят, которые одни только и могли сюда пробраться по узенькому карнизу и потому чувствовали себя здесь в полной безопасности.

Кто-то из кармана достал несколько картофелин, кто-то чистил морковку, свёклу — и вот уже котелок висит над костром, и снег, набитый до краёв, превращается в воду, и всё варится, парится, а я облюбовал себе свободный уголок — тут сено, клочок соломы, и клочок вонючей дерюжины… Я устраиваюсь поудобнее, и — засыпаю.

Я хорошо помню, как в те первые часы жизни моей в пещере Бум-Бум, ставшей мне прибежищем на четыре года, я уснул крепко и увидел во сне родную деревню, и родимый дом, и отец сидит в красном углу под образами, а мама тянет ко мне руки, и я явственно слышу её голос: Ну, Ванятка, сыночек.

Ты теперь дома, и никуда больше не поедешь. И ещё помню, как проснулся я в пещере, увидел, что нет у меня ни дома, ни отца, ни мамы… Страшно испугался и заплакал. И плакал я долго, безутешно — ребята смотрели на меня, и — никто ничего не. В пещере догорал костёр, дров больше не.

Становилось холодно, и я начинал дрожать. Кто-то из ребят сказал, что надо натолкать в чугунок снега и согреть воды. Еды у нас не было, но я о ней в тот час не. Не знал я тогда, что бывают у человека дни, недели — и даже годы, когда еды у него. Вместе с трескучими холодами к России подбирался й год. Страшным он будет для многих народов, населяющих одну шестую часть света. Ну, а как я прожил этот год — это уж рассказ особый. Но и в нём я лишь отчасти рассказал о своём детстве.

Расскажу ли когда-нибудь подробнее?. Люди ждут историй весёлых, романтических. Романтики было много в те дни, когда мы войну с Победой окончили и домой возвращались. Я тоже, хотя и не сразу, поехал домой. Дома-то, правда, у меня не было, и даже города не было — Сталинград был дотла разрушен, но всё-таки было место, где завод мой и дома стояли. Ну, а потом в штаб своего округа вернулся.

Сижу это я на скамеечке, приёма у начальства жду. Встал я, честь ему отдал. Помнится, как у нас в штабе говорили: Айда к нам в газету! Подхватил меня за руку, повёл в кабинет. Там за большим столом маленький, похожий на галчонка, старший лейтенант сидел. Подвёл меня к нему: Нам во Львове литсотрудник нужен. И ушёл подполковник, а старший лейтенант долго рассматривал меня, точно я привидение, потом спросил: Старший лейтенант склонился над столом и ворочал перед носом какую-то бумагу.

Ко мне он сразу потерял интерес, и я уж думал, что сейчас он меня отпустит и я пойду в другую комнату оформлять демобилизацию, и был рад этому, и уж предвкушал момент, когда я войду в кабинет директора Тракторного завода Протасова, у которого до войны в механосборочном цехе работал, и как он обрадуется мне и скажет: А старший лейтенант занимался бумагой — и так её повернёт, и этак, и морщил свой тонкий крючковатый нос, выражая недовольство моим присутствием, и потом, не поворачиваясь ко мне, проскрипел сиплым прокуренным голосом: Журналист, это же… писать надо, сочинять: Старший лейтенантик, так я его мысленно окрестил, поднял на меня большущие тёмные глаза, в них копошился сырой непроницаемый сумрак, покачал головой, что, очевидно, означало: Но сказал он лишь одно слово: Через минуту возвратился вместе с подполковником.

Тот был взволнован, кричал: Как русский, так вам дипломы подавай. А где он учиться мог — тебя он на фронте защищал! А твои соплеменники, между прочим, в Ташкенте отсиживались, да в институтах учились. Конечно же, хорошо, если с дипломом, но этот писать. Очерк его по радио передавали, я ещё тогда думал: Приказ о моём назначении был написан, и вот я во Львове, стою у входа в большое серое здание, где находится редакция.

Прямоволосая славянка мило улыбнулась: Куда проходить, не сказали. Избрал дальний угол с большим штабелем газетных подшивок и каких-то бумажных тюков, прошёл туда и положил на штабель фибровый, изрядно побитый и потрескавшийся чемодан, с которым прошёл и проехал всю войну и в котором одиноко лежали две пары нижнего армейского белья — всё моё имущество и богатство.

А их не. Только часы золотые на руке — солдаты подарили, да аккордеон концертный был — тоже солдаты из королевского дворца вынесли, но его украли где-то на квартире. Ничего другого не было, потому как всегда боялся: Вот и пуст мой чемодан, зато и совесть спокойна. Газетный завал оказался очень удобным для моего нового очага. Вначале я положил на него чемодан, а затем, не дождавшись редактора и никого из сотрудников и проводив кончивших свою работу девчат, я потушил свет и лёг на газетные подшивки, а поскольку несколько дней был в дороге и почти не спал совершенно, то уснул мертвецким сном, и неизвестно, сколько бы проспал, если бы не разбудил старшина, который смотрел на меня хотя и без особенной радости, но всё-таки с интересом и каким-то детским чувством неожиданного удивления.

И в голосе его прозвучало уже не детское чувство снисходительного превосходства. Я только что-то не понимаю, как это ты согласился принять должность литературного сотрудника? Ты что — в Москве учился, факультет журналистики окончил? Тут свои понятия субординации. И уж, конечно, в бутылку лезть я не собирался. Он же профессионал и, наверное, образование имеет. Тут уж смирись, будь тише воды ниже травы. Новое это было для меня состояние: Связь по рации, да и какая это связь! Если танки из-за холма вывернулись или стая истребителей налетела, всё решай сам, мгновенно — иногда в одну-две секунды.

А тут — газета. Нужны знания, умение писать, и без ошибок. Да ещё и о чём писать? Это, наверное, самое главное. Присмирел, притих, и сижу перед старшиной, как школьник. И мысли лезут панические: На фронте — там да, умел, и наград у меня больше всех в полку, а тут уж нет, тут уж пусть вот он, Бушко — Бушкер, как мне кто-то сказал о нём. Не украинец, значит, но и не русский. Я тогда о национальностях не. Если не русский, так, выходит, младший брат, мы о них пуще, чем о своих, заботиться должны.

Так нас воспитывали родная партия и комсомол. Пришёл заместитель редактора капитан Плоскин. Сутулый и худой, а голова большая, волосы рыжие. Он меня увидел, но значения факту моего присутствия не придал. Подошёл к одной наборной кассе, потом к другой — долго говорил с наборщицами.

созреешь как пишется с мягким знаком

И к печатному станку, возле которого трудился низкорослый ефрейтор Юра Никотенев — я его успел узнать; и с ним капитан много разговаривал, а уж только затем подошёл к Бушко и долго тряс ему руку, что-то говорил вполголоса и смеялся. Со стороны я видел его глаза; они были жёлтые, выпуклые и вращались как-то насторожённо и нехорошо. Он словно бы всё время ждал удара со стороны и боялся этого, старался вовремя заметить противника. Я, ещё когда был в авиации, летал на самолёте-разведчике Р-5, так мы учились смотреть вперёд и одновременно боковым зрением оглядывать и всё другое пространство.

Наконец, решился я, шагнул к начальнику: Капитан вяло подал мне руку, сказал: Как же вы… Ну, ладно. Эти слова окончательно сбили меня с толку, и я, набравшись духу, выпалил: Там я до войны работал. Капитан пожал плечами и сверкнул жёлтыми рачьими глазами; такой мой план ему, видимо, понравился. Затем он взял за руку Бушко и они пошли в дальний угол, сели возле какой-то бочки, выбили из неё пробку и стали наливать в графин тёмную пенящуюся жидкость.

Выпили по одному стакану, по второму, по третьему… Ефрейтор Никотенев достал из ящика своего рабочего стола сухую воблу, пошёл к ним и тоже стал пить. Я чувствовал себя неловко; был тут явно лишним, нежелательным, и уж хотел выйти на улицу и там погулять по городу.

Видя, что я укладываюсь на штабель старых газет, а под голову кладу изрядно помятый, сбитый в углах чемодан, он достал откуда-то брезентовый свёрток. Сел возле моего изголовья, запустил пальцы в нечистую шевелюру густых волос, сказал: Кивнув на бочку с пивом, ещё стоявшую посреди подвала, я спросил: Пиво у нас часто бывает.

Вы только об этом никому не говорите. Я сейчас спрячу бочонок. Завтра придёт майор, захочет похмелиться. И потом в раздумье, и будто бы с грустью: Ефрейтор сморщил и без того старческое лицо, посмотрел на меня строго.

Ну, это уж так… Покупают, конечно, но только о деньгах — ни, ни, говорить не. Оглядел тёмный пустой подвал, будто опасался кого, потом наклонился ко мне и на ухо тихо проговорил: Скажите, я работник литературный, а всякие хозяйственные дела знать не желаю. И вообще — я пить больше не стану. Он закатил бочку за шкаф с инструментами, накрыл её кипой газет и вышел, крепко притворив за собой дверь. Я некоторое время бездумно смотрел в потолок, затем вывернул из патрона лампу, висевшую над головой, и закрыл.

Однако же сон ко мне не шёл. Бочонок дармового пива и совет ефрейтора ничего не подписывать смутной тревогой взбудоражили сознание, нехорошо отозвалось в сердце. Всякое было на фронте за четыре года войны, в какие только переделки ни попадал, но эти вот три стакана пива, зашумевшие в голове сладкой истомой, дружеский совет ефрейтора вздыбили тревогу, почти страх.

А во сне катался по полу бочонок и из него проливалось янтарное пиво, и голос печатника доносился откуда-то сверху, из-под облаков.

созреешь как пишется с мягким знаком

А тут и другой голос — девичий, плачущий раздавался совсем. Лицо обхватила ладонями, плачет. Плач прекратился, девушка опустила руки на колени. Я подошёл к. Потом вдруг появился капитан Плоскин, схватил её за руку и поволок к выходу.

На этот раз спал долго и крепко. Тряхнул за плечо, сказал: Я причесался, расправил у ремня гимнастёрку, ждал, когда из-за печатного станка выйдет майор. Увидев меня, он поставил на подоконник кружку, подошёл ко мне и протянул руку: Никотенев принёс нам два стула, и мы сидели с ним возле штабеля газет. Майор был рябой, курносый, зелёные кошачьи глаза заметно оплыли, выдавая частые спиртные возлияния.

Однако смотрел он на меня весело, и даже с какой-то родственной нежностью. Майор поднялся, положил мне на плечи тяжёлые руки и, внимательно посмотрев в глаза, тряхнул головой: