Вдовий клинок со знаком медведя

Меч — Википедия

Потому что трое создали мир, а четыре – всегда знак смерти и разложения. . звери, каких на посвящении возле дев видела я: волки, кошки, медведи, птицы Ты же то теплая, добрая, то как клинок взгляд твой, и я не знал в себе большего страха, Со злостью, помню, прозвали меня вдовьим царем. Сигурд сломал два клинка, ударив ими о наковальню; после чего, согласно саге, Лучше вдовьего!» . Приютятся медведи! .. В самом ли деле их автор был знаком с «Песней об Атли» (отец считал это невозможным) или нет. +6 к ловкости, +6 к выносливости; со знаком тигра (Шанс: %) +6 к ловкости, +6 к силе; со знаком медведя (Шанс: %) +6 к выносливости, +6 к силе.

И свистом сыну он подают знак, и вот, как олень со скал, Сбежал его сын на вереск долин и, стройный, рядом встал. Покуда я или смерть твоя не снимем этих уз, В дому и в бою, как жизнь свою, храни ты с ним союз.

И хлеб королевы ты будешь есть, и помнить, кто ей враг, И для спокойствия страны ты мой разоришь очаг. И верным солдатом будешь ты, найдешь дорогу свою, И, может быть, чин дадут тебе, а мне дадут петлю". Друг другу в глаза поглядели они, и был им неведом страх, И братскую клятву они принесли на соли и кислых хлебах, И братскую клятву они принесли, сделав в дерне широкий надрез, На клинке, и на черенке ножа, и на имени Бога чудес. И Камалов мальчик вскочил на коня, взял кобылу полковничий сын, И двое вернулись в форт Букло, откуда приехал.

Но чуть подскакали к казармам они, двадцать сабель блеснуло в упор, И каждый был рад обагрить клинок кровью жителя гор Я прошлою ночью за вором гнался, я друга привел в эту ночь".

Долинина Снова мы вернулись в порт - семь морских волков. Пей, гуляй, на Рэдклиф-стрит хватит кабаков. Краток срок на берегу - девки, не зевай! Протащили "Боливар" мы через Бискай! Погрузились в Сандерленде, фрахт - стальные балки, Только вышли - и назад: Починились в Сандерленде и поплыли валко: Холодрыга, злые ветры, бури - как назло. Корпус, гад, трещал по швам, сплевывал заклепки, Уголь свален на корме, грузы - возле топки, Днище будто решето, трубы - пропадай.

Вывели мы "Боливар", вывели в Бискай! Вдруг удар - и переборка вся в гармошку смята, Дали крен на левый борт, но ушли от скал. Мы плелись подбитой уткой, напрягая душу, Лязг как в кузнице и стук - заложило уши, Трюмы залиты водой - хоть ведром черпай. Так потрюхал "Боливар" в путь через Бискай!

Нас трепало, нас швыряло, нас бросало море, Пьяной вцепится рукой, воет и трясет. Сколько жить осталось нам, драли глотки в споре, Уповая, что господь поршень подтолкнет.

Душит угольная пыль, в кровь разбиты рожи, На сердце тоска и муть, ноги обморожены. Проклинали целый свет - дьявол, забирай! Мы послали "Боливар" к черту и в Бискай! Нас вздымало к небесам, мучило и гнуло, Вверх, и вниз, и снова вверх - ну не продохнуть, А хозяйская страховка нас ко дну тянула, Звезды в пляске смерти освещали путь.

Не присесть и не прилечь - ничего болтанка! Волны рвут обшивку в хлам - ржавая, поганка! Бешеным котом компас скачет, разбирай, Где тут север, где тут юг, - так мы шли в Бискай!

Раз взлетели на волну, сверху замечаем. Мчит плавучий гранд-отель, весь в огнях кают "Эй, на лайнере! Связка сгнивших планок, залитых смолой, Приплелась в Бильбао, каждый чуть живой. Хоть не полагалось нам достичь земли, Мы надули Божий Шторм, Море провели. Снова мы вернулись в порт, семь лихих ребят Миновали сто смертей, нам сам черт не брат Что ж, хозяин, ты не рад, старый скупердяй, Оттого что "Боливар" обманул Бискай?

Дунаевской Хороша была галера: Кандалы нам терли ноги, воздух мы хватали ртом, Полным ходом шла галера. Шли акулы за бортом. Белый хлопок мы возили, слитки золота и шерсгь, Сколько ниггеров отменных мы распродали - не счесть. Нет, галеры лучше нашей не бывало на морях, И вперед галеру гнали наши руки в волдырях. Как скотину, изнуряли нас трудом.

Но в час гульбы Брали мы в любви и в драке все, что можно, у Судьбы И блаженство вырывали под предсмертный хрип других С той же силой, что ломали мы хребты валов морских. Труд губил и женщин наших, и детей, и стариков. За борт мы бросали мертвых, их избавив от оков. Мы акулам их бросали, мы до одури гребли И скорбеть не успевали, лишь завидовать. Но - собратья мне порукой - в мире не было людей Крепче, чем рабы галеры и властители морей. Если с курса не сбивались мы при яростных волнах - Человек ли, бог ли, дьявол, - что могло внушить нам страх?

Ну что ж, на предков наших тоже шли валы стеной, Но галера одолела самый страшный шторм земной. Да почли бы за позор Даже дети на галере отвечать на этот вздор. Но сегодня -. С галерой счеты кончены. Имя от меня осталось - там, на бимсе, у скамьи. Ну а мне - свобода видеть, как с соленой синевой Бьются люди, что свободны, кроме весел, от. Но глаза мои слезятся: Но готов за ту же плату я продолжить тот же труд. И пускай твердят все громче, что недобрый час настал, Что накрыть галеру должен с Севера идущий вал.

Если бунт поднимут негры, кровью палубы залив, Дрогнет кормчий, и галера врежется в прибрежный риф, Не спускайте флаг на мачте, не расходуйте ракет: С моря к ней придут на помощь все гребцы минувших лет И себя привяжут люди, чья награда - цепь и кнут, К оскопившей их скамейке и с веслом в руках умрут. Войско сильных и увечных, ссыльных, нанятых, рабов - Все дворцы, лачуги, тюрьмы выставят своих бойцов В день, когда дымится небо, палуба в огне дрожит И у тех, кто тушит пламя, стиснуты в зубах ножи.

Я молю, чтоб в эту пору быть в живых мне повезло: Пусть дерется тот, кто молод, я приму его весло. И горжусь я, оставляя труд и муку за спиной, Что мужчины разделяли эту каторгу со. Топорова За темные делишки, За то, о чем молчок, За хитрые мыслишки, Что нам пошли не впрок, Мишенью нас избрали Параграфы статей - И поманили дали Свободою.

Нет, нас не провожали, Не плакали вослед; Мы смылись, мы бежали - Мы заметали след От наших злодеяний, А проще - наших бед За нами - каталажка, Пред нами - целый свет Ограбленные вдовы И сироты купцов За нами бестолково По свету шлют гонцов; Мы рыщем в океане, Они - на берегу. И это христиане, Простившие врагу!

Но вдосталь, слава богу, На свете славных мест, Куда забыл дорогу Наш ордер на арест; Но есть архипелаги, Где люди нарасхват, А мертвые бумаги Туда не допылят. Там полдень - час покоя, Там ласков океан, Дворцовые покои, И в них журчит фонтан Никто здесь не посмеет Прервать полдневный сон, Покуда не повеет Прохладой из окон. Природа - загляденье, Погода - первый сорт, И райских птичек пенье, И океанский порт. И праздник, оттого что Раз в месяц круглый год Привозит нашу почту Британский пароход.

Мы поджидаем в баре Прибывших бедолаг - Не чопорные баре, Но парни самый смак. Мы важно тянем виски И с помом, и с самим, Но на борт - он английский! К ним в гости не спешим. А как там Лорд - Уорден? А как там наш Пролив? Кружкова Мохнатый шмель - на душистый хмель, Мотылек - на вьюнок луговой, А цыган идет, куда воля ведет, За своей цыганской звездой!

А цыган идет, куда воля ведет, Куда очи его глядят, За звездой вослед он пройдет весь свет - И к подруге придет. От палаток таборных позади К неизвестности впереди Восход нас ждет на краю земли - Уходи, цыган, уходи! Полосатый змей - в расщелину скал, Жеребец - на простор степей.

А цыганская дочь - за любимым в ночь, По закону крови. Дикий вепрь - в глушь торфяных болот, Цапля серая - в камыши. А цыганская дочь - за любимым в ночь, По родству бродяжьей души. И вдвоем по тропе, навстречу судьбе, Не гадая, в ад или в рай. Так и надо идти, не страшась пути, Хоть на край земли, хоть за край! Так вперед - за цыганской звездой кочевой До ревущих южных широт, Где свирепая буря, как Божья метла, Океанскую пыль метет.

Так вперед - за цыганской звездой кочевой - На закат, где дрожат паруса, И глаза глядят с бесприютной тоской В багровеющие небеса.

  • Book: Вдовий плат
  • Журнальный зал
  • Рунический меч

Так вперед - за цыганской звездой кочевой - На свиданье с зарей, на восток, Где, тиха и нежна, розовеет волна, На рассветный вползая песок. Дикий сокол взмывает за облака, В дебри леса уходит лось. А мужчина должен подругу искать - Исстари так повелось. Мужчина должен подругу найти - Летите, стрелы дорог! Восход нас ждет на краю земли, И земля - вся у наших ног! Фромана Потому что прежде Евы была Лилит.

Предание "Этих глаз не любил ты и лжешь, Что любишь теперь и что снова Ты в разлете бровей узнаешь Все восторги и муки былого! Ты и голоса не любил, Что ж пугают тебя эти звуки? Разве ты до конца не убил Чар его в роковой разлуке?

Не любил ты и этих волос, Хоть сердце твое забывало Стыд и долг и в бессилье рвалось Из-под черного их покрывала! Потому-то мое Сердце бьется так глухо и странно! Голя Разносится песнь мертвых - над Севером, где впотьмах Все смотрят в сторону Полюса те, кто канул во льдах.

Разносится песнь мертвых - над Югом, где взвыл суховей, Где динго скулит, обнюхивая скелеты людей и коней. Разносится песнь мертвых - над Востоком, где средь лиан Громко буйвол шкает из лужи и в джунглях вопит павиан. Разносится песнь мертвых - над Западом, в лживых снегах, Где стали останки на каждой стоянке добычей росомах, - Ныне слушайте песнь мертвых! I Мы так жадно мечтали!

Из городов, задыхающихся от людей, Нас, изжаждавшихся, звал горизонт, обещая сотни путей. Мы видели их, мы слышали их, пути на краю земли, И вела нас Сила превыше земных, и иначе мы не. Как олень убегает от стада прочь, не разбирая пути, Уходили мы, веря, как дети, в то, что сумеем дойти.

Убывала еда, убегала вода, но жизнь убивала быстрей, Мы ложились, и нас баюкала смерть, как баюкает ночь детей.

По костям, как по вехам! Поля Земли удобрили мы для вас, И взойдет посев, и настанет час - и настанет цветенья час! Мы заждались у наших могил, у потерянных нами дорог Властной поступи ваших хозяйских ног, грома тысяч сыновьих сапог.

Засеяли мир мы костями из края в край - Так кому же еще, как не вам, сыновья, смертоносный снять урожай? И Дрейк добрался до мыса Горн, И Англия стала империей. Тогда наш оплот воздвигся из вод, Неведомых вод, невиданных волн.

И Англия стала империей! Наш вольный приют даст братьям приют И днем, и глубокой ночью. Рискуй, голытьба, - на карте судьба, Не встретились там, так встретимся.

Днем или поздней ночью! Мы залогом тому, Что было сказано. Покинув свой дом, мы лучший найдем, Дорога зовет, и грусть ни к чему. И этим сказано все!

II Наше море кормили мы тысячи лет И поныне кормим собой, Хоть любая волна давно солона И солон морской прибой: Кровь англичан пьет океан Веками - и все не сыт. Если жизнью надо платить за власть - Господи, счет покрыт! Поднимает здесь любой прилив Доски умерших кораблей, Оставляет здесь любой отлив Мертвецов на сырой земле - Выплывают они на прибрежный песок Из глухих пропастей дна.

Если жизнью надо платить за власть - Господи, жизнью платить за власть! Нам кормить наше море тысячи лет И в грядущем, как в старину. Нам, давным-давно пошедшим на дно, Или вам, идущим ко дну,- Всем лежать средь снастей своих кораблей, Средь останков своих бригантин. Если жизнью надо платить за власть - Господи, жизнью платить за власть, Господи, собственной жизнью за власть!

Голя Мы пили за королеву, За отчий священный дом, За наших английских братьев Друг друга мы не поймем. Мы пили за мирозданье Звезды утром зайдутТак выпьем - по праву и долгу! За тех, кто родился тут! Над нами чужие светила, Но в сердце свои бережем, Мы называем домом Англию, где не живем. Про жаворонков английских Мы слышали от матерей, Но пели нам пестрые лори В просторе пыльных полей.

Отцы несли на чужбину Веру свою, свой труд; Им подчинялись - но дети По праву рожденья тут! Тут, где палатки стояли, Ветер качал колыбель. Вручим любовь и надежду Единственной из земель! Осушим наши стаканы За острова вдали, За четыре новых народа, Землю и край земли, За последнюю пядь суши Как устоять на ней?

За тишь неподвижного утра И крыши наших домов, За марево выжженных пастбищ И некованых скакунов, За воду спаси от жажды! За сынов Золотого Юга встать! Если что-то ты бережешь, ты и поешь о том, Если чем-то ты дорожишь, ты и стоишь на том Удар - на удар в ответ!

За стадо на пышных склонах И за стада облаков, За хлеб на гумне соседа И звук паровозных гудков, За привычный вкус мяса, За свежесть весенних дней, За женщин наших, вскормивших По девять и десять детей!

За детей, за девять и десять встать! Если что-то мы бережем, мы и поем о том, Если чем-то мы дорожим, мы и стоим на том: Два удара - на каждый в ответ! За рифы, и водовороты, И дым грузовых кораблей, За солнце но не замучай! За наших кормилиц-язычниц, За язык младенческих дней Их речь была нашей речью, Пока мы не знали своей За прохладу открытой веранды, За искры в морских волнах, За пальмы при лунном свете, За светляков в камышах, За очаг Народа Народов, За вспаханный океан, За грозный алтарь Аббатства, Связующий англичан, За круговорот столетий, За почин наш и наш успех, За щедрую помощь слабым, Дарящую силой всех!

Мы пили за королеву, За отчий священный дом, За братьев, живущих дома Бог даст, друг друга поймем. До света - тосты и тосты Но звезды вот-вот зайдутПоследний - и ноги на стол! Нас шестеро белых встать! Если что-то мы бережем, мы и поем о том, Если чем-то мы дорожим, мы и стоим на том Шесть ударов - на каждый в ответ!

Мы протянем трос от Оркнея до мыса Горн взять! Оношкович-Яцына "Романтика, прощай навек! С резною костью ты ушла,- Сказал пещерный человек,- И бьет теперь кремнем стрела. Бог плясок больше не в чести. За нас сражается снаряд Плюющих дымом кулеврин. Удар никак не нанести! Я знаю все, что ждет в пути Мой бриг. Мы, как паром, из края в край Идем. Бывало, ездил почтальон, Опаздывая, не спеша. Послушен под рукой рычаг, И смазаны золотники, И будят насыпь и овраг Ее тревожные свистки; Вдоль доков, мельниц, рудника Ведет умелая рука.

Так сеть свою она плела, Где сердце - кровь и сердце - чад, Каким-то чудом заперта В мир, обернувшийся. И пел певец ее двора: Топорова Когда уже ни капли краски Земля не выжмет на холсты, Когда цвета веков поблекнут и наших дней сойдут цветы, Мы - без особых сожалений - пропустим Вечность или две, Пока умелых Подмастерьев не кликнет Мастер к синеве. И будут счастливы умельцы, рассевшись в креслах золотых, Писать кометами портреты - в десяток лиг длиной - святых, В натурщики Петра, и Павла, и Магдалину призовут, И просидят не меньше эры, пока не кончат славный труд!

И только Мастер их похвалит, и только Мастер попрекнет - Работников не ради славы, не ради денежных щедрот, Но ради радости работы, но ради радости раскрыть, Какой ты видишь эту Землю, - Ему, велевшему ей - быть! Вот повесть о Еварре-человеке, Творце богов в стране за океаном. Затем, что город нес ему металл И бирюзу возили караваны, Затем, что жизнь его лелеял Царь, Так что никто не смел его обидеть И с болтовней на улице нарушить Его покой в час отдыха, он сделал Из жемчуга и злата образ бога С глазами человека и в венце, Чудесный в свете дня, повсюду славный, Царем боготворимый; но, гордясь, Затем, что кланялись ему, как богу, Он написал: И город чтил его Читай повествованье о Еварре, Творце богов в стране за океаном.

Затем, что город не имел богатств, Затем, что расхищались караваны, Затем, что смертью Царь ему грозил, Так что на улице над ним глумились, Он из живой скалы в слезах и в поте Лицом к восходу высек образ бога. Ужасный в свете дня, повсюду видный, Царем боготворимый; но, гордясь, Затем, что город звал его назад, Он вырезал - "Так делают богов, Кто сделает иначе, тот умрет".

И чтил его народ Затем, что был простым его народ, И что село лежало между гор, И мазал он овечьей кровью щеки, Он вырезал кумира из сосны, Намазал кровью щеки, вместо глаз Вбил раковину в лоб, свил волоса Из мха и сплел корону из соломы.

Его село хвалило за искусство, Ему несли мед, молоко и масло, И он, от криков пьяный, нацарапал На том бревне: Затем, что волей бога капля крови На волос уклонилась от пути И горячила мозг его, Еварра, Изодранный, бродил среди скота, Шутя с деревьями, считая пальцы, Дразня туман, пока не вызвал бог Его на труд.

Из грязи и рогов Он вылепил чудовищного бога, Комок нечистый в паклевой короне, И, слушая мычание скота, Он бредил кликами больших народов И сам рычал. И скот кругом мычал И вот попал он в Рай и там нашел Своих богов и то, что написал, И, стоя близко к богу, он дивился, Кто смел назвать свой труд законом бога, Но бог сказал, смеясь. Когда б ты написал иначе, боги Покоились бы в камне и руде, И я не знал бы четырех богов И твоего чудесного закона, Раб шумных сборищ и мычащих стад".

Тогда, смеясь и слезы отирая, Еварра выбросил богов из Рая Вот повесть о Еварре-человеке, Творце богов в стране за океаном. Когда разрыли поверхность, то под землей нашли Дворец, как умеют строить только одни Короли. Он был безобразно сделан, не стоил план ничего, Туда и сюда, бесцельно, разбегался фундамент. Кладка была неумелой, но на каждом я камне читал: Скажите ему - я знал". Ловкий, в моих проходах, в подземных траншеях моих Я валил косяки и камни и заново ставил.

Я пускал его мрамор в дело, известью крыл Дворец, Принимая и отвергая то, что оставил мертвец. Не презирал я, не славил; но, разобрав до конца, Прочел в низвергнутом зданье сердце его творца.

Словно он сам рассказал мне, стал мне понятным таким Облик его сновиденья в плане, задуманном. Ты выполнил меру работ, Как и тот, твой дворец - добыча того, кто потом придет". Я отозвал рабочих от кранов, от верфей, из ям И все, что я сделал, бросил на веру неверным годам. Но надпись носили камни, и дерево, и металл: Скажите ему - я. Горлина Не любим рыбную ловлю мы, взмахнуть не умея веслом.

Все то, чему нас учили отцы, называем мы пустяком, И в том, во что сердце верить велит, сомневаемся мы. Мы не верим в хлеб, который едим, нам радость работы чужда. Смотрите, наши берега и вдаль, и вширь лежат. Их осушили наши отцы и плотин поставили ряд.

Они оттеснили море. То был непомерный труд. Мы родились, чтоб жить под защитой плотин, но плотины нас не спасут. А вдали прилив на плотины ползет, все пробуя пенным ртом. У шлюзных ворот обгрызая края, он стены обходит кругом, Волны швыряет, и снова швыряет, жует морской песок Мы слишком от берега далеки, чтоб знать, как прилив жесток. Мы приходим порой, заботой полны, у широких стен шагать. Все это - плотины наших отцов, и в камне щелей не видать.

Не раз и не два налетали ветра, но мы не боимся ветров - Мы ходим только смотреть на плотины, плотины наших отцов. Над соленым болотом, где наши дома под ветром холодным дрожат, Измученный, жалкий и тусклый блеск струит, умирая, закат.

Будто красный уголь мелькнул в золе, будто искра скользнула там Мы отданы морю и ночи во власть и пощады не будет нам! У моста на болоте стоит загон, и стада беснуются в нем, Оглушенные шумом бегущих ног, ослепленные фонарем. Скорее срывайте замки с ворот, выпускайте на волю стада! Низины тонут на наших глазах, отовсюду хлещет вода.

Поднимаются волны над верхом плотин, огромны в густеющей мгле. И пена, летящая с губ морских, крутится по земле. Морские кони копытом бьют, грозят белизной зубов, Ломая кустарник, глотая песок, сметая труды отцов!

Хворост велите людям собрать, варить на кострах смолу. Огонь, а не дым, будет нужен нам, коль рухнут плотины во мглу. С колоколен велите людям следить как знать, что покажет заря?

Теперь со стыдом в душе мы ждем среди бурлящей тьмы. Вот это - плотины наших отцов, но о них не заботились.

Нам не раз и не два говорили о том, мы в ответ лишь махали рукой. И погублены жизни наших детей, и нарушен отцов покой. Мы ходим по краю разбитых плотин, а море шумит вдали. Для нашего блага, для выгоды нашей их наши отцы возвели, Но выгоды нет и спокойствия нет, беззаботность пройдет, как дым. И самый город, где жили мы, покажется нам чужим. Топорова Твой жребий - Бремя Белых! Как в изгнанье, пошли Своих сыновей на службу Темным сынам земли; На каторжную работу - Нету ее лютей,- Править тупой толпою То дьяволов, то детей.

Твой жребий - Бремя Белых! Терпеливо сноси Угрозы и оскорбленья И почестей не проси; Будь терпелив и честен, Не ленись по сто раз - Чтоб разобрался каждый - Свой повторять приказ. Накорми голодных, Мор выгони из страны; Но, даже добившись цели, Будь начеку всегда: Изменит иль одурачит Языческая орда. Но это не трон, а труд: Промасленная одежда, И ломота, и зуд.

Дороги и причалы Потомкам понастрой, Жизнь положи на это - И ляг в земле чужой. Награда же из Наград - Презренье родной державы И злоба пасомых стад. Ты о, на каком ветрище! Светоч зажжешь Ума, Чтоб выслушать: Его уронить не смей!

Не смей болтовней о свободе Скрыть слабость своих плечей! Усталость не отговорка, Ведь туземный народ По сделанному тобою Богов твоих познает. Забудь, как ты решил Добиться скорой славы,- Тогда ты младенцем. В безжалостную пору, В чреду глухих годин Пора вступить мужчиной, Предстать на суд мужчин! С высоким, гордым сердцем, Суровые в борьбе, С душою безмятежной, Приходим мы к тебе!

Иной неверно клялся, Иной бежал, как тать, Ты знаешь наши сроки - Дай сил нам умирать! А тем, кто с нами разом Зовет богов иных, Слепой и темный разум Прости за веру их! Мы к ним пришли, как к братьям, Позвали в страшный час - Их не рази проклятьем, Их грех лежит на нас! От гордости и мести, От низкого пути, От бегства с поля чести Незримо защити.

Да будет недостойным Покровом благодать, Без гнева и спокойно Дай смерть Твою принять! Мария, будь опорой, Защитой без конца Душе, что встанет скоро Перед лицом Творца. Мы все среди мучений От женщин родились - За верного в сраженье, Мадонна, заступись! Нас поведут к победам, Мы смерть несем врагам, Как помогал Ты дедам, Так помоги и. Юрьева Бог праотцев, преславный встарь, Господь, водивший нас войной, Судивший нам - наш вышний Царь! Вражде и смуте есть конец, Вожди уходят и князья: Лишь сокрушение сердец - Вот жертва вечная твоя!

Тускнеют наши маяки, И гибнет флот, сжимавший мир Дни нашей славы далеки, Как Ниневия или Тир. Коль, мощью призрачной хмельны, Собой хвалиться станем мы, Как варварских племен сыны, Как многобожцы, чада тьмы, Бог Сил!

За то, что лишь болванки чтим, Лишь к дымным жерлам знаем страх И, не припав к стопам Твоим, На прахе строим, сами прах, За похвальбу дурацких од, Господь, прости же Свой народ!

Витковского Что за женщина жила Бог ее помилуй! В реках девственных вода Напрочь пересохла, От огня и от меча Стала почва горяча, И жирела саранча, И скотина дохла. Хоть любовники ее Не бывали робки, Уделяла за труды Крохи краденой еды, Да мочу взамен воды, Да кизяк для топки.

Забивала в глотки пыль, Чтоб смирнее стали, Пронимала до кости Лихорадками в пути, И клялись они уйти Прочь, куда подале. Отплывали, но опять, Как ослы, упрямы, Под собой рубили сук, Вновь держали путь на юг, Возвращались под каблук Этой дикой дамы. Все безумней лик ее Чтили год от года - В упоенье, в забытьи Отрекались от семьи, Звали кладбища свои Алтарем народа. Кровью куплена твоей, Слаще сна и крова, Стала больше чем судьбой И нежней жены любой - Женщина перед тобой В полном смысле слова!

Усовой Сын мой Джек не прислал мне весть? Не с этой волной. Когда он снова будет здесь? Не с этим шквалом, не с этой волной. А может, другим он вести шлет? Ведь что утонуло, то вряд ли всплывет - Ни с прибоем, ни с грозной волной. В чем же, в чем утешение мне? Не в этой волне, Ни в одной волне, В том, что он не принес позора родне Ни с этим шквалом, ни с этой волной.

Ревет прибой С этой волной И с каждой волной. Он был сыном, рожденным тобой, Он отдан шквалу и взят волной. Симонова Когда похоронный патруль уйдет И коршуны улетят, Приходит о мертвом взять отчет Мудрых гиен отряд. За что он умер и как он жил - Это им все равно.

Добраться до мяса, костей и жил Им надо, пока темно. Война приготовила пир для них, Где можно жрать без помех. Из всех беззащитных тварей земных Мертвец беззащитней. Козел бодает, воняет тля, Ребенок дает пинки. Но бедный мертвый солдат короля Не может поднять руки. Гиены вонзают в песок клыки, И чавкают, и рычат.

И вот уж солдатские башмаки Навстречу луне торчат. Вот он и вышел на свет, солдат,- Ни друзей, никого. Одни гиеньи глаза глядят В пустые зрачки. Гиены и трусов, и храбрецов Жуют без лишних затей, Но они не пятнают имен мертвецов: Это - дело людей.

Дымшица Они к нам не вернутся - их, отважных, полных сил, Отдали в жертву, обратили в прах; Но те, кто их в дерьме траншей бессовестно сгноил, Ужель умрут в почете и в летах? Они к нам не вернутся, их легко втоптали в грязь, Лишив подмоги, бросив умирать; Но те, кто смерти их обрек, над ними же глумясь, Ужель нам с теплых мест их не согнать?

Нам наших мертвых не видать до Страшного Суда, Пока прочна оград закатных медь, Но те, болтавшие вовсю, большие господа, Ужель опять дано им власть иметь? Ужель с грозой пройдет наш гнев, ужель простим и Ужель увидеть снова мы хотим, Как ловко и легко они опять наверх вползут С изяществом, присущим только им?

Пускай они нам льстят и лгут, мороча дураков, Пускай клянутся искупить свой грех, Ужель поддержка их друзей и хор их должников Им обеспечат, как всегда, успех? Всей жизнью им не искупить и смертью не стереть Навеки запятнавший нас позор; Ужель у власти Лень и Спесь и дальше нам терпеть Безмолвно, как терпели до сих пор?

Грингольц Проходя сквозь века и страны в обличье всех рас земных, Я сжился с Богами Торжищ и чтил по-своему. Я видел их Мощь и их Немощь, я дань им платил сполна. Но Боги Азбучных Истин - вот Боги на все времена! Еще на деревьях отчих от Них усвоил народ: Вода - непременно мочит, Огонь - непременно жжет. Но нашли мы подход бескрылым: Тепло, запах дыма и кориандра, хлеба, еды подействовали на нее, как Камкин дурман: Тут служанки поставили нам блюда на низких ножках, с лепешками, вареным мясом барана и лакомством — кедровым белым орехом в меду, дали сосуд с хмельным молоком.

Пустое блюдо еще поставили, туда благовоний тертых насыпали и залили теплой водой. Братья стали руки в воду эту макать, лепешки и мясо брать. Веселый разговор начали, все обо мне да зайце. А Очи голодными глазами глядела, но не подходила, упрямая. Ты и гость нам, и не чужая. Служанки ей травой набитую подушку положили на месте гостя, напротив огня, но чуть подальше от хозяина.

Очи села, как мы, ноги скрестила, но ни на кого не смотрела и двинуться боялась. Я ей пыталась дать понять: Левую руку сначала опускала в воду, потом, стряхнув капли, брала мясо и хлеб. Смотрю — она правой рукой к мясу потянулась. Я страшные сделала глаза — поняла она и руку отдернула. Так воины у нас не едят: Мне стало жалко ее и совестно. Хоть никто из братьев, казалось, не замечал того и беседа своим ходом шла, я сказала: Я тоже первый раз, как взрослая, сижу, Очи.

Когда ребенком была, все иначе. Теперь же заново сама обучаюсь, как вести себя. Ты не бойся, что не знаешь чего-то, Очи.

Будем с тобой вместе учиться, нам в стане теперь жить. Как подходил обед наш к концу, отец сказал: Но я хочу Луноликую отблагодарить за честь, что оказала нашей семье. Я велю выбрать лучшего оленя из моего стада, отвезешь его в чертог дев, Ал-Аштара.

Я знала, что предстоит мне увидеть дев. О встрече этой давно мечтала. И слова отца обрадовали меня: Стали мои братья собираться уходить, стали нас с Очи с собой звать. Зимой у нас люди по гостям ходят, смолку жуют, разговоры ведут. В самые темные дни, когда ээ-борзы даже в станы заходят, меж домов бродят, зовут люди сказителей в дома, пением, историями о прошлом отгоняют страх и зимнюю смутную тоску. Все лучше, чем сидеть дома одним, алчных духов вздохи за дверью слушать. Тогда уже самые темные ночи прошли, хотя зима в самом разгаре.

Все братья хотели похвалиться перед соседями, какая у них сестра стала. Им к молодым идти. Пойдем, сестра, со мной, сейчас молодежь в доме Антулы-вдовы собирается. И лесную деву с собой бери, пусть на стойбищенских парней посмотрит. Антула была еще молодой женщиной и без детей. Вдовы у нас обычно к брату мужа идут, второй женой им становятся. Но мужа Антулы две зимы назад забрали духи в лесу — ушел он на охоту и не вернулся. Ничего от него не нашли. Такая смерть смертью не считается — Антула хоть без мужа, а к брату его идти в дом не может и свободным воином снова тоже не стала.

Как бы зависла Антула: К Камке обращалась она, но не ответила Камка. А как одной женщине жить? Вот Антула и зовет к себе в дом молодежь. Тем все равно, где посиделки зимние устраивать, а еще и Антуле помогают, нитки вместе сучат, подарки приносят. Тем и живет. Все это нам рассказал Санталай по дороге.

Очи молча слушала, словно и неинтересно ей, больше по сторонам оглядывалась. У коновязи возле дома вдовы уже несколько коней привязано. Брат заулыбался, по коням друзей узнавая, спешился, своего коня тоже привязал, пошел к дому. Мы — за. Теплом обдало нас с порога, а от яркого огня даже зажмурились. Парни и девушки, все свободные воины, в доме сидели, мест у очага не соблюдая. Антула, одна среди всех в юбке, как замужняя, сидела на месте хозяйки и меленкой терла зерна в муку.

Лицо ее, молодое, было намазано белым и под черным париком казалось особенно бледным, болезненно серьезным и словно застывшим. Все другие же смеялись, волной смеха и нас окатило, как вошли. Ануй-охотник показывал в тот момент, как с другим парнем, тоже тут сидевшим, ходил зверовать.

Он показывал, как тот на четвереньках, утопая в снегу, подползал к удобному для выстрела месту так, чтоб не заметили его олени. Ануй, опираясь на руки и высоко задрав зад, двигался медленно, как беременная самка яка. При этом он делал такое лицо, будто нес в зубах горит, и держал голову как можно выше. Охотник-растяпа, весь красный, смеялся вместе со всеми, и мы, войдя, не удержались от хохота. Тут к нам все обернулись. Голос ее был низок и медлителен, не так говорила она, как молодые у нас говорят — быстро, с наскоком.

Это девы Луноликой, с посвящения сегодня спустились. Смотреть стали с удивлением и так, будто видели не только Очи, но и меня впервые, хотя некоторых парней, друзей брата, я знала. Очи не двигалась с места, молча смотрела.

Проходите, будете почетными гостями. Мне не хотелось, чтобы брат представляла нас так: Луноликой матери девы и правда не придут на посиделки молодежи. Но отступать было некуда. Мать не приняла еще нас в чертоге. Сядьте и расскажите о. Я прошла к очагу и села. Но только успела сделать это, как Ануй, злой на язык, спросил: Или это страж твой? Или лошадь, что к коновязи привязана? Люди опять рухнули со смеху. Я обернулась — Очи стояла у входа и не проходила.

Что стало с моей смелой лесной девочкой, удивилась. В лесу она бы тотчас отлупила задиру Ануя, но тут стояла, потупившись, и ни на кого не смотрела. Тогда я сказала за нее: К тому же ей духи назначили долю камкой стать.

Я бы остереглась ее дразнить, зубоскал! Грейся у моего огня. Очи подняла глаза, посмотрела на золу на ладони, метнула на меня быстрый взгляд — так ли она поняла? Я кивнула, и тогда она коснулась пальцем золы и поднесла к кончику носа.

Потом, вдруг глянув быстро в глаза Антулы, тихо сказала: Как молния попала в Антулу — такое стало лицо у. И я смотрела на Очи, не понимая, отчего вдруг так сказала. Не заметила я, чтоб советовалась она с духами. Придя же в себя, Антула за руку, как самого дорогого гостя, провела Очи к очагу и на лучшее место усадила.

Блюдо с лепешками поставила, хмельного молока налила, смолку дала, чтобы жевать. Очи вокруг себя уверенно стала смотреть, как победитель. В тот момент, когда уже тяготить всех молчание стало, открылась дверь и вошел молодой статный воин. Все тут же оживились, явно хорошо его знали. Все здоровались с.

Санталай представил меня и Очи. Воина звали Талай, он был конник царского табуна, лекарь коней и вождь линии всадников в войске. Я помнила его, потому что видела в нашем доме, когда приходил он к отцу. Но и конек, на шапке Талая пришитый, говорил об.

Согдай, со мною вместе Луноликой посвященная дева, была ему сестра. Вот и пришел посмотреть, какие они, Луноликой матери девы. А лесных дев вообще не приходилось мне встречать. Зверей, птиц, духов видел, а вот девы в лесу не попадались.

Book: Вдовий плат

А если б попались, уж я бы не пропустил! Так он сказал, и все засмеялись, ожили опять, и Очи весело на него глядела. Шутка его легко была сказана, совсем не обидно. Сам он тоже казался человеком веселым и легким, глаза были карие и в глубине смех держали.

Как согрелся он, скинул, как все, шубу с одного плеча, и стали видны рисунки, которыми он был отмечен: Чем же привлек я лесную деву? Снова смеялись все, а Талай усмехнулся, в огонь глядя. Он, верно, и в лес для того ходит, чтобы зверей лечить. И правда нельзя вас в бою победить? Но у дев-воинов от безбрачия пояс с ними срастается! Парни и девушки снова принялись хохотать. Меня же смутили эти шутки, не знала, что им ответить.

Санталай увидел, что не по нраву мне такой разговор, и сказал: Но людей трудно было остановить. Тогда я сказала в сердцах: Что ж, мы готовы себя показать. Выходите, кто желает бороться с Луноликой матери девой! И все сразу притихли, а я гневно на них смотрела.

И парни, и девушки — все отводили. Потом кто-то проговорил несмело: Мы верим в вашу силу, мы просто шутили. Чем еще, как не шуткой, зимний вечер полнить?

Вызываю тебя на скачки в праздник весны. Я знала, что с самого посвящения, четыре года назад, лучшим всадником был Талай, в скачках на празднике весны приходил всегда первым. О нем говорили, что дух лошади вместе с ним родился, так хорошо знал он этих животных.

Я же никогда не была хороша на коне, никогда не чуяла тяги к скачкам. Есть время до праздника. Я удивилась и согласилась. Он тут же протянул мне правую руку, согнутую в локте, и мне оставалось только ударить по ней своей рукою. Будто бы что-то вспыхнуло во мне в этот момент. Маленькой и худой показалась мне собственная рука рядом с.

Поймала себя я на мысли: Я обернулась — из угла поднимался парень, до сих пор сидевший там молча. А девы прямо сейчас хотят, чтобы их испытали. Он вышел к очагу, переступив через ноги сидящих людей. В его глазах мне увиделось что-то неприятное, скользкое, как только пойманная рыба. Ничего дурного он не сказал, но чувство от его слов было, как будто от непристойных. Он был сильным воином, с широкой грудью и большими руками.

От кисти до локтя на его правой руке был нарисован волк, терзающий горного барана. При этом орел отнимал сверху добычу у волка. Такой рисунок странным мне показался: На груди белели шрамы. Шапку он уже снял, но по шубе, сшитой из шкурок соболя, отороченной бурыми лапками лис, я догадалась, что был он охотником: Мне не хотелось биться с ним, но я сама вызвала, а потому не могла уйти от поединка.

Однако не успела я подняться, как вскочила на ноги Очи и сказала твердо: При этом я глянула на Антулу — она поднялась с места и была испугана, словно не хотела этого боя.

Позже я узнала, что охотник его звали Зонар был в те дни самым частым гостем в доме у нее, так что поговаривали уже, что он заменяет ей мужа. Все вышли наружу, к коновязи, бросили на снег кусок грубого войлока, на него противники встали, а мы их окружили. Лишь скинул охотник оружие и спокойно, с самоуверенной насмешкой во всей расслабленной позе напротив Очи встал, тут она, не издав ни единого звука, на него наскочила.

Не все даже заметить это успели. Но охотник заметил, в последний момент успел он присесть, и удар Очи вскользь по плечу прошелся. Как приблизилась Очи, хотел он ее под коленку перехватить и через себя перебросить, но Очи, легкая, будто бы от него самого оттолкнулась и прыгнула так, как научились мы у Камки, — словно взлетела. Все ахнули, а она, на миг замерев в воздухе, позади охотника приземлилась.

Зонар боролся с Очи холодно, не упуская ни одного ее движения, не удивляясь ее необычным приемам, четко и ясно, будто хотел ее измотать. Очи тоже старалась быть холодной, равнодушной к исходу битвы, но ярость вырывалась из нее, как кипящая вода из полного котла.

Она боролась молча, но иногда взвизгивала, пытаясь его отпугнуть. У нас, когда дерутся, тот побеждает, кто первым противника всей спиной к земле прижмет. Я не знала, известно ли это Очи. Она, как я видела, дралась еще вполсилы, будто проверяя, с кем дело имела. Охотник тоже пока больше кружил. Люди вокруг уже распалялись, кричали и подбадривали — больше Зонара, чем Очи. К тому же он старше нас. Летом вообще не появляется, высоко в горах его охотничьи места. Зимой спускается, чтобы выменять пушных зверей.

Думаю, он не спешит выполнить условие духов, он любит жить. Охотник-бродяга… Мне показалось тогда, что я слышала о нем от отца. Говорили, он охвачен каким-то духом.

Авторский нож «Тень Дракона».Обзор.Ножевая Мастерская Медведь

И все считали его богачом, так много он мог набить пушнины. Я стала пристальней вглядываться в Зонара. Нет, духа, его пленившего, я не видела. Но и ээ-помощника не удалось мне рассмотреть. Охотник был пуст, как до посвящения. Тут вокруг закричали сильнее, и я опомнилась. Зонару удалось сбить Очи с ног, и уже готов был придавить ее, как она, изогнувшись вся, чтобы не лечь на спину, опираясь только на предплечья и ноги, выбросила одну ногу с силой вверх, целя охотнику в голову, и тут же вскочила.

Зонар отпрянул, кровь брызнула на снег из разбитой губы. Люди закричали, парни бросились разнимать дерущихся — у нас останавливают бой, если кровь показалась. Очи не знала того и была готова драться. Стали спорить, кто победил. Одни говорили — Очи, она закончила поединок кровью. Другие — Зонар, он повалил Очи первым. Спросили их, что думают. Очи отерла лицо снегом и сказала глухо: Она казалась совсем равнодушной.

Зонар жевал снег и сплевывал кровавую слюну. Из разбитого носа его тоже текла кровь, но зубы, похоже, остались целы. Он долго не отвечал, потом, отплевавшись, натянул шубу и молвил — и теперь голос его был не ленив, а тверд: Я рад, что испробовал то на. Не знаю, кто из нас победил. Но знаю, что ей больше нужна моя победа, как кобылице — усмирение.

И он метнул на Очи странный, цепкий взгляд. Она вспыхнула, порывисто подхватила шубу и нож с земли, подбежала к коновязи, взяла свою лошадь и умчалась. Так и пошли наши дни: Братьям моим, зимой от праздности страдающим, других дел и не было, как только нас по гостям водить: Обидеть отказом никого не могли мы с Очи.

А она совсем свыклась с жизнью в стане. Днем в гостях умела так молчать и потуплять взгляд, будто все детство ее взрослые при себе держали.

У вдовы же быстро стала своей, истории, которые она рассказывала, были дики и странны, но оттого лишь более жадно слушали. Я видела, как зажигались глаза у молодых воинов, когда смотрели на. А девы вспыхивали, косясь на Очи, как на ядовитую змею, и походили все в тот момент на Антулу, злую, тихо у очага сидевшую. Я не узнавала своей Очи.

Во всем, что делала или говорила она в те дни, была странная, скрытая, незнакомая мне до того сила. Ничего не происходило, но я чуяла, что вносит она раздор в дом Антулы, как холодный ветер кружит под крышей. День ото дня все тягостней становились для меня эти вечера. Думала я, что Очи отомстить хочет Зонару, но она не делала ничего, они даже не говорили, лишь иногда бросали друг на другая странные, жадные взгляды — и все оставалось по-прежнему.

А потом отец принес красного оленя, обещанного Луноликой. Тушу у порога сбросил и вышел. Очи на меня с вопросом взглянула. Скажи братьям, что не буду у. Очи снова вопросительно посмотрела, но я сказала: Шубу надела, сапоги обула, подошла к туше, хотела ее поднять, но не смогла даже сдвинуть.

Большого, жирного оленя отец выбрал, не поскупился для Луноликой. Еле выволокла его на снег. Побежала в закуту, коня взнуздала, прискакала к порогу, хотела на коня тушу втащить — но куда там!

Спрыгнула, снизу подкинуть пытаюсь — только в глазах темнеет с натуги. Тогда придумала я, как иначе мне довезти подарок до дев: Неудобно так везти, несколько раз спрыгивала, поправляла тушу. Ехала я и чуяла, как страх во мне растет. Вспомнились мне и Камкины наставления, и все дни, что с нашего возвращения прошли, я сочла — получилось, что уже пол-луны живем мы праздно в стане, похваляясь своей долей, но ничего не делая.

Ехала шагом, но под горой снег глубокий пошел, троп совсем не стало — никто не ходил к девам в чертог, не спускались и они в стан. Спрыгнула я с коня — по пояс в снегу утопла, но принялась за уздцы вытягивать его короткой дорогой наверх. Как выбрались, вскочила и — йерра!

На диком, неприветливом, ветром продутом месте забор дев стоял. Тихо вокруг было, тихо и внутри. От ворот и в сторону снег утоптан, до земли сбит конскими копытами — тропа потянулась выше, за дом и на гору, верно, к выпасу.

У ворот осадила я своего разгоряченного конька. Думала звать кого-то, но тронула дверь — и легко отъехала она, не запертая изнутри. Мерзлая земля со снегом и навозом взрыта была комьями. Большой дом, в семь углов, в центре стоял, малые, в пять, — поодаль. Как насмешка вспомнились мне слова Камки про богатство Луноликой матери дев. Войлок и правда белый на большом доме был, тонкий и дорогой когда-то, но давно его не меняли, местами он разлезся и потемнел.

Другой дом был крыт войлоком, из разных кусков сшитым. Третий же берестой белой покрыт. И никаких фигурок не было на крышах — странно мне это было, как пустая шапка на голове взрослого воина. Коновязь, правда, большая была, золоченная сверху. Но на всем дворе никого, и дым не шел из домов — пусто в чертоге. И тихо так, что голос подать было боязно.

Спрыгнула я с конька, огляделась и не знала, что делать. В дом без хозяев нельзя заходить, хозяйских духов прогневаешь. Так я стояла, как вдруг медленно-медленно стали приоткрываться ворота, пропуская во двор сгорбленную старуху. Тучную, в старой, потертой шубе, на голове — старческая шапка из черной овцы. И эта древняя бабка тащила два больших ведра с водой. Одно пронесет, поставит — второе несет.

Глаза ее, верно, видели плохо: И лишь когда конь мой пошевелился, заметила. Эта старая женщина, давно отдавшая себя духам, вызывала во мне и неприязнь, и трепет. В стане таких древних людей не встречала. Глядела на нее и пыталась перебороть свое отвращение.

Как мне найти их? Она приподняла ведро и собралась тащить его, но оступилась и опрокинула. Вся вода разлилась по грязному двору.

Я поняла, что сейчас с ним случится то же самое, подбежала к ней и сказала: Она тут же отпустила ведро, и, не схвати я его вовремя, непременно и из него ухнула бы вода нам под ноги.

Но я успела его взять, и спина моя тут же прогнулась: Я поплелась следом, то и дело спрашивая: Мы обогнули дом, дошли до дальнего забора, где оказался деревянный колодец. Я ухнула всю воду. Мне показалось, что ни капли не долетело до дна, все растеклось по обледенелым стенкам сруба. Только я выпрямилась и развела плечи, как старуха выхватила у меня ведро. Она поковыляла к воротам, я — за.

Вдовий клинок

Она говорила о закате. У нас тогда только очень старые люди говорили. Кто помоложе называли и закат, и восход рогами солнцерога-оленя. Я им воду таскаю. Зачем ты, старая, им таскаешь? Тебе в шубу кутаться, у огня сидя, сама уже, как мать Табити, древняя. Я чуть на нее не наскочила. На меня смотрела большая старуха, древняя, как старые лиственницы, которые уже изнутри все сгнили, одна кора и осталась. Она не в силах была разогнуть спину, глядела снизу вверх, глаз ее я не видела из-под мохнатой шапки, но лицо было коричневым, как кора, и так же изъеденное морщинами.

Рот ее был как пропасть, ноги кривы, а руки схватило болезнью, она держала их, подгибая. И это старое, умирающее дерево говорило мне, что ненамного старше Луноликой матери дев, вечно юных дев-воинов! Я не верила ей и застыла в оторопи. Хотела ей сказать, что еще не прошла посвящения, но она уже развернулась и пошла дальше, ворчливо говоря: И что они не стареют. А все стареет и умирает, дева. Да жизнь-то все равно — жизнь, вот что, царевна. Мы дошли до ворот, она наклонилась ко второму ведру, брошенному.

Да придут к первым перьям, придут. Я только вот… — Но она не успела сказать, вдруг застонала, бросила ведра и схватилась за поясницу. Мне оставалось только довести ее до дому и усадить на лежащие у дверей поленья. И без воды не оставить мне девочек! Я поняла, что у меня другого пути. Показать тебе не смогу, сама найдешь: Иди уже, а то до алых перьев не управишься.

Мне оставалось только послушаться и пойти. Вдоль забора шла тропа, которая уходила в лес и спускалась с холма. Была она узкой, шла напрямик, через лес, и летом, верно, не было тут тропы вовсе, только зимой протаптывали — прямо поверх кустов и поваленных деревьев.

С конем и правда нечего было бы делать. Дошла я до речки, очень бурной, лишь у берегов замерзшей, набрала два ведра и пошла. Шансы прорубить или проколоть мечом латную пластину стремятся к нулю, — для таких целей было создано специализированное оружие, которое по эффективности пробития брони значительно превосходило адаптированные для поражения доспехов мечи, хотя на стороне последних была большая универсальность.

Так, эстоккончар или клевец практически бесполезны против небронированного противника, в то время, как меч с клинком типов XIV—XVI по Оукшотту является в этом отношении вполне универсальным оружием. В силу действия вышеперечисленных факторов и иных причин, в течение большей части своей истории меч был дорогим и сравнительно малораспространённым оружием, играя в комплексе вооружения, как правило, вспомогательную роль.

Основным боевым холодным оружием в большинстве исторических эпох и культур было копьё в различных его формах и иное древковое оружие впрочем, и ружьё со штыком представляет собой по сути вариант того же копья, только способное также стрелять пулями. Меч от античности до позднего средневековья был настолько известным видом оружия, что, наряду со щитомстал символом воина и воинского дела, вошёл в геральдикуафоризмы и поговорки, даже в XXI веке оставаясь узнаваемым символом и героем фэнтезийной и даже научно-фантастической литературы.

В европейских странах мечи активно использовались до конца XVI века, а в XVII веке были окончательно заменены на шпагисабли и палашикоторые по сути представляли собой его особые, высокоспециализированные формы. Меч как охотничье оружие[ править править код ] Охотничий. Охота считалась великолепной тренировкой для воина, в этом отношении её зачастую даже ставили выше, чем участие в турнирах.

Основным назначением охотничьего меча было добивание раненого зверя. Около года в Бургундии входят в моду имеющую особую форму охотничьи мечи, до этого охотничий вариант меча не отличался от боевого. Во времена императора Максимилиана I использовались охотничьи мечи. Характерной особенностью охотничьих мечей были ножны с дополнительными гнёздами для ножа, предназначенного для разделки туши, и других вспомогательных инструментов охотника.

Лишь к XVII веку охотничий меч превращается в охотничий нож. Ранние этапы эволюции этого вида оружия скрыты от историка. Судя по всему, предшественником меча была дубинка палица из твёрдого дерева или камня с острыми режущими кромками или вставными лезвиями- микролитамивроде использовавшихся до недавнего времени жителями Океании или ацтекского макуауитля. Однако создание настоящего меча в полном смысле этого слова стало возможным только после освоения человеком металлов.

Медный меч из Бет-Даган, ок. Хранится в коллекции Британского музея. Бронзовые мечи, найденные вместе с диском из Небры. Изображение телохранителей фараона Рамзеса II.

Прорисовка фрагмента барельефа храма в Абу-Симбеле. В руках у воинов- шерданов — бронзовые мечи, напоминающие микенские .