7 знакомые имена римлян и греков овидий сократ

Глава 12 МЕЧ В ДРЕВНЕМ РИМЕ; ЛЕГИОН И ГЛАДИАТОРЫ / Книга мечей

(Платон. Законы, VII, d, е). . Хозяйственное развитие Римского государства было значительно более .. С именем философа Эмпедокла из Агригента связано строительство запруд .. Овидий. Метаморфозы, I, – Чаще всего останавливались у знакомых, а в тех местностях, которые были. Автор: Кифер Отто, Перевод: Игоревский Л.А., Глава 5 Любовь в римской поэзии Гораций и в некоторой степени также Овидий. Палдамус указывает , что Как мы уже говорили, Плавт брал материал в основном из греческих . Он звал ее Лесбия. В наши дни обычно считается, что под этим именем. 7. Возникновение комедии. Аристофан. 8. Римская литература. Гораций. Овидий Греческие мифы содержат рассказы о богах, созданных по образу и подобию По имени горы Олимп (север греции, гора, высотой 3 км) .. не удивительно, что Сократ, по рассказам античных авторов.

Противником мирмиллона всегда выступал ретиарий, вооруженный сетью и трезубцем; Кортес встретил воинов с сетями в Мексике, это естественное оружие для рыболовов. Уинкельманн показывает бой между ними: Отличительным признаком самнитов был большой щит скутум []присущий их племени, и листообразный греческий меч — так утверждает граф де Келюс, но на памятнике, воздвигнутом Каракаллой в Бато, клинок изображен ровным сверху донизу.

Фракийцы выходили с круглыми щитами и не с большими мечами, которые отмечал Ливий, а с короткими ножами, которые Ювенал называет falx supina [].

Фракийский меч очень похож на тот, что используется на острове Кос. Уинкельманн приводит бой между двумя фракийцами, за спиной каждого из которых стоит его ланиста. Также мы видим там, как обнаженный гладиатор с мечом и щитом сражается с другим, одетым в нагрудный ремень, юбку subligaculum и сапоги, со щитом и треххвостым бичом-флагеллумом.

Гладиаторы четко отделялись от бестиариев, которые сражались с дикими зверями. Одни выступали в форуме, другие — в цирке.

CREATURE

У бойцов со зверями были свои школы, scholae bestiarum или bestiariorum, где они тренировались в обращении с оружием и получали плату — auctoramentum. Оружие у них было разное — по большей части их изображают с мечом в одной руке и полотнищем в другой, с поножами на левой ноге. При Дивусе Цезаре преступников первое время выпускали против зверей с серебряным оружием. До наших дней этот обычай дожил в виде испанской корриды. В Англии бои гладиаторов в той или иной степени существовали до времен Аддисона.

И в завершение этого обзора гладиаторских боев: Жестокость может сочетаться с великим умом, зверство же характеризует пониженный интеллект. Каждый народ склонен порицать любимые соседями затеи. Боксер, который на скромной дистанции изображает кулачный бой, излюбленный греками и римлянами, кажется пораженным зрелищем французского бокса, украшенного саватом, и бразильской капуэйры, где бьют головой.

То же самое происходит и с другой стороны. Наличие или отсутствие честности должно, как мне кажется, осуждать или судить все возможные виды спорта, которые не являются совсем уж варварскими. И если подойти с такой меркой, мы не будем слишком строги к гладиаторским боям Рима. Теперь я перейду к описанию меча у римлян, что будет проще, чем описание меча греческого.

Этот материал продолжал использоваться и в стальном веке, но уже с самого начала римляне предпочитали более твердый материал. Плиний выразительно рассказывает нам, что Порцена, после своей недолго продержавшейся победы, запретил будущим хозяевам мира использовать железо для каких-либо других целей, кроме сельскохозяйственных; небезопасно было держать даже стилус.

Полибий отмечает, что в его дни использование бронзы было ограничено только доспехами — шлемами, нагрудниками, поножами. Все оружие — мечи, копья и. Да, римляне имели право назвать меч ferrum [].

Два последних слова используются Квинтилианом как синонимы; но первое в наше время стало чисто поэтическим. Теории о происхождении этих слов неубедительны. Римский меч, как и все остальное оружие, был длиннее, крупнее и тяжелее, чем греческие аналоги.

Она показана в руках римских наемников рис.

Мифы и легенды Греции и Рима

Другой из самых ранних форм меча, если не вообще самой ранней, была листообразная, при которой длина клинка изменялась от девятнадцати дюймов клинок, найденный в Микенах до двадцати шести находка Бингена. На другом клинке рис. За среднюю длину его можно принять двадцать два дюйма, эфес имеет длину шесть дюймов, имеется правда, не всегда крестовина длиной четыре с половиной дюйма и толщиной в четыре слоя. У некоторых экземпляров есть четко определенные гарды рис.

По всей длине клинка тянется ребро жесткости; клинок либо прямой, либо слегка сужающийся к острию, которое выдается вперед []. Этот толстый тяжелый клинок, используемый для caesim et punctim []был самым эффективным для ближнего боя, и римляне быстро постигли неизвестную большинству жителей Востока истину о том, что рубящий удар ранит, а колющий — убивает.

Следовательно, они быстро научились презирать старые мечи, короткие и кривые. Превосходство в материале оружия немало помогло римлянам победить своих строптивых соперников. Из трудов Плиния и Диодора Сицилийского мы в совершенстве знаем о том, как кельтиберы добывали и обрабатывали железную руду. Длинный, обоюдоострый и более тяжелый, чем короткий ксифос-гладиус, он влил свежие силы в impetus gladiorum.

Паразониум, пугио []или кинжал, сопровождал гладиус в поздние дни империи и носился на том же иногда на отдельном поясе, обычно с противоположной стороны. Материалом для него служили достаточно чистая медь, бронза и сталь. Что касается формы, то это был обоюдоострый стилет, или скорее ланцет рис. Он замечательным образом напоминает кинжалы, найденные в египетских гробницах рис. Хвостовик, как правило, оформлен таким образом, чтобы с обеих сторон к нему крепилось по деревянной пластине: Рукоять гладиуса оставалась бронзовой еще долгое время после того, как клинок стал делаться из стали.

Ручка чаще всего делалась из дерева, которое крепилось с помощью металлических заклепок; более богатые мечи делались из кости, янтаря и алебастра, серебра и золота. Эфес оканчивался капулом; эта металлическая головка эфеса [] в простейшем виде представляла собой плоскую отливку или ступенчатую пирамиду.

Плиний жалуется на него, а Клавдиан говорит о capulis radiantibus enses []. Эта мода продолжалась и в Средние века. Рукоятка часто увенчивалась, по ассирийской моде, головой какого-нибудь животного; в Риме чаще всего для этой цели выбиралась голова орла. В Королевском арсенале Турин находится прекрасный римский широкий меч с причудливой рукояткой [] и головой барана на рукояти.

Гарды рукоять, как правило, не имела, максимум — простую крестовину или небольшую гарду овальной формы []. Ножны изначально делались из кожи или дерева и заканчивались фибулой — металлической застежкой в форме полумесяца. Некоторые ножны на памятниках, где с мечом, как и со шлемом и пилумом, обращались достаточно вольно, имеют по три кольца с каждой стороны; и, поскольку на поясе колец было только два, объяснить смысл остальных пяти нелегко [].

В дни расцвета империи ножны, как и эфес, головка и застежка, делались с золотым и серебряным рельефом, и на каждом участке их были видны инкрустации драгоценными камнями, что делало ножны шедевром искусства. Таков, например, меч, или, скорее, паразониум Тиберия, выкопанный в Майнце в году и находящийся ныне в Британском музее.

Последний внял урокам восточных персов, парфян и сарматов славян? Результатами этих реформ потом еще долго пользовались в рыцарскую эпоху. И то и другое делалось из кожи или ткани, либо простой, либо вышитой, с металлическими пластинами, многочисленными и искусно сделанными кольцами и пряжками, застежками и брошками из самых дорогих материалов. Принято считать, что гладиус и последовавшую за ним длинную колюще-рубящую спату носили подвешенными справа, как это принято у персов.

Последнее позволяло воину извлекать меч из ножен в безопасном положении, протягивая за ним руку поперек тела, прикрытого щитом. К тому же при этом он мог сразу прихватывать большим пальцем тыльную сторону клинка, где, собственно, большой палец и должен находиться всегда, особенно при нанесении рубящего удара.

Однако же я считаю, что римляне, как и греки, носили меч и с той и с другой стороны []. Сведений об особенных римских мечах у нас нет — разве что из книг.

На этом покончим с древнейшими драматургами. Среди поэтов, чьи творения дошли до нас, первым о любви заговорил Лукреций. Его работа представляет собой назидательную поэму, в которой автор пытается объяснить учение своего наставника Эпикура. Среди прочего, он обращается и к теме любви — конечно, не в порядке личных воспоминаний, как Катулл, а теоретически, подобно Шопенгауэру с его главами о сексуальной жизни.

Но сочинение Лукреция написано поэтическим языком, поэтому можно привести из него несколько цитат. Его поэма начинается с прославления Венеры, пусть в устах атеиста оно и звучит неуместно.

  • Люди, нравы и обычаи Древней Греции и Рима
  • Book: Древний Рим

Вот что говорит поэт i, 1: Рода Энеева мать, людей и бессмертных услада, О благая Венера! Под небом скользящих созвездий Жизнью ты наполняешь и все судоносное море, И плодородные земли; тобою все сущие твари Жить начинают и свет, родившися, солнечный видят. Ибо весеннего дня лишь только откроется облик, И, встрепенувшись от пут, Фавоний живительный дунет, Первыми весть о тебе и твоем появленьи, богиня, Птицы небес подают, пронзенные в сердце тобою.

Следом и скот, одичав, по пастбищам носится тучным И через реки плывет, обаяньем твоим упоенный, Страстно стремясь за тобой, куда ты его увлекаешь, И, наконец, по морям, по горам и по бурным потокам, По густолиственным птиц обиталищам, долам зеленым, Всюду внедряя любовь упоительно-сладкую в сердце, Ты возбуждаешь у всех к продолжению рода желанье [70]. Несмотря на торжественное прославление верховной богини Венеры, ниже поэт предупреждает людей особенно мужчин о последствиях любви, выступая почти как разочаровавшийся Дон Жуан или гедонист; его предупреждения порой носят близкое сходство со словами опытного сластолюбца Овидия.

Лукреций говорит в книге iv Также поэтому тот, кто поранен стрелою Венеры, — Мальчик ли ранил его, обладающий женственным станом, Женщина ль телом своим, напоенным всесильной любовью, — Тянется прямо туда, откуда он ранен, и страстно Жаждет сойтись и попасть своей влагою в тело из тела, Ибо безмолвная страсть предвещает ему наслажденье.

Это Венера для нас; это мы называем Любовью, В сердце отсюда течет сладострастья Венерина влага, Капля за каплей сочась, и холодная следом забота. Но убегать надо нам этих призраков, искореняя Все, что питает любовь, и свой ум направлять на другое, Влаги запас извергать накопившийся в тело любое, А не хранить для любви единственной, нас охватившей, Тем обрекая себя на заботу и верную муку.

Ведь не способна зажить застарелая язва, питаясь; День ото дня все растет и безумье и тяжкое горе, Ежели новыми ты не уймешь свои прежние раны. Если их, свежих еще, не доверишь Венере доступной Иль не сумеешь уму иное придать направленье. Вовсе Венеры плодов не лишен, кто любви избегает: Он наслаждается тем, что дается без всяких страданий. Чище услада для тех, кто здоров и владеет собою, Чем для сходящих с ума. Ведь и в самый миг обладанья Страсть продолжает кипеть и безвыходно мучит влюбленных: Сами не знают они, что насытить: Но человека лицо и вся его яркая прелесть Тела насытить ничем, кроме призраков тонких, не могут, Тщетна надежда на них и нередко уносится ветром.

Как постоянно во сне, когда жаждущий хочет напиться И не находит воды, чтоб унять свою жгучую жажду, Ловит он призрак ручья, но напрасны труды и страданья: Даже и в волнах реки он пьет, но напиться не может, — Так и Венера в любви только призраком дразнит влюбленных: Не в состояньи они, созерцая, насытиться телом, Выжать они ничего из нежного тела не могут, Тщетно руками скользя по нему в безнадежных исканьях… Тратят и силы к тому ж влюбленные в тяжких страданьях, И протекает их жизнь по капризу и воле другого; Все достояние их в вавилонские ткани уходит, Долг в небреженьи лежит, и расшатано доброе имя.

На умащенных ногах сикионская обувь сверкает, Блещут в оправе златой изумруды с зеленым отливом, Треплется платье у них голубое, подобное волнам, И постоянно оно пропитано потом Венеры.

islam-explained.info Очень много книг

Все состоянье отцов, нажитое честно, на ленты Или на митры идет и заморские ценные ткани. Пышно убранство пиров с роскошными яствами, игры Вечно у них и вино, благовонья, венки и гирлянды. Итак, заранее лучше держаться Настороже, как уж я указал, и не быть обольщенным, Ибо избегнуть тенет любовных и в сеть не попасться Легче гораздо, чем, там очутившись, обратно на волю Выйти, порвавши узлы, сплетенные крепко Венерой.

В итоге он говорит: Но, даже будь у нее лицо как угодно прекрасно, Пусть и все тело ее обаянием дышит Венеры, Ведь и другие же есть; без нее-то ведь жили мы раньше; Все, что дурные собой, она делает так же, мы знаем… Однако он допускает, что Кроме того, не всегда притворною дышит любовью Женщина, телом своим сливаясь с телом мужчины И поцелуем взасос увлажненные губы впивая.

Часто она от души это делает в жажде взаимных Ласк, возбуждая его к состязанью на поле любовном. Далее поэт дает подробные советы о том, как зачать мальчика или девочку, и завершает этот раздел поэмы чисто римским предупреждением: Да и не воля богов, не Венерины стрелы причиной Служат того, что порой и дурнушка бывает любима.

Ибо порою ее поведенье, приветливость нрава И чистоплотность ведут к тому, что легко приучает Женщина эта тебя проводить твою жизнь с нею. Если бы он всегда следовал подобным скромным нравам среднего класса, его жизнь сложилась бы не так несчастливо.

Но тогда мы вряд ли бы знали что-нибудь о его жизни и любви. Катулл — первый римский поэт любви. Он был первым римлянином, оставившим артистическое и истинно национальное выражение опыта глубин души.

Он более близок современному духу, чем все его знаменитые последователи, потому что был человеком, а не ритором и честно и красиво рассказал нам о своей страсти. Все их современники в наши дни едва известные хотя бы по имени не были способны ни на такое очарование, ни на такую глубину, их творения были грубыми, тяжелыми и негармоничными, не обладая греческой магией. Но что бы мы ни думали о духовном и артистическом родстве Катулла с греками, мы не станем рассматривать его переводы таких эллинистических поэтов, как Каллимах, а обратимся к некоторым образцам его изысканной лирики.

Вполне возможно, что они тоже являлись подражаниями греческим образцам, но мы не знаем, каким. Можно процитировать знаменитую сцену свидания Септимия и Акмы Пусть нам будет Амур один владыкой! Верь, сильней твоего, сильней и жарче В каждой жилке моей пылает пламя!

Так, дорогу начав с благой приметы, Оба любят они, любимы оба. Акма другу одна милей на свете, Всех сирийских богатств и всех британских. И Септимий один у верной Акмы, В нем блаженство ее и все желанья.

Кто счастливей бывал, какой влюбленный? Кто Венеру знавал благоприятней? Вот еще не менее очаровательный образец лирики Очи сладостные твои, Ювенций, Если б только лобзать мне дали вдосталь, Триста тысяч я раз их целовал. Никогда я себя не счел бы сытым, Если б даже тесней колосьев тощих Поднялась поцелуев наших нива.

Два этих стихотворения показывают, что Катулл был бисексуален от природы, хотя, как мы увидим, гетеросексуальные склонности в нем преобладали. В данном разделе книги Катулл в первую очередь интересен нам как наиболее живой, правдивый и безыскусный из всех римских лирических поэтов, а не как наиболее оригинальный из римских творцов искусства.

Искусство Катулла намного чище, непосредственнее и правдивее, чем у любого из следовавших за ним поэтов или, насколько мы знаем, любого из его предшественников. Да, для современного вкуса его творения иногда кажутся очень грубыми и неприличными, но тем не менее сама его грубость отличается свежестью — в отличие от похотливых и утонченных непристойностей Овидия.

Book: Мифы и легенды Греции и Рима

Этот страстный и несчастный любовник был одним из величайших поэтов мира и не проливал сентиментальные слезы, а сражался как мужчина со своей суровой, но завидной судьбой.

Известна его биография, лежащая в основе его самых знаменитых и красивых стихотворений. Он родился в Вероне в 87 году до н. Там он познакомился с другими молодыми людьми, такими же, как он, жизнерадостными и энергичными, раскованными и беспутными, но неизменно преданными поэзии и изучению лучших ее греческих образцов. Это было время, когда Катилина со своей партией пытался захватить власть, но Катулл и его друзья оставались в стороне от политики. Должно быть, они вели такую же жизнь, как молодой Гете в Страсбурге, и Катулла часто сравнивают с молодым Гете.

Мы знаем, что он был способен на подлинную, глубокую дружбу, преданно любил и страстно оплакивал своего единственного брата, умершего в раннем возрасте. Должно быть, несмотря на свои нередкие жалобы, он не страдал от бедности. Нам известно, что у него был дом с большой библиотекой в Риме и загородная усадьба на границе Тибуртинской и Сабинской провинций.

Когда Катуллу было около 26 лет, он познакомился с женщиной, которая перевернула его судьбу. Он звал ее Лесбия. В наши дни обычно считается, что под этим именем скрывается знаменитая Клодия — сестра Клодия Пульхра, врага Цицерона, и жена известного, но ничем не отличившегося Цецилия Метелла Целера.

Клодия, как и многие другие лица в римской истории, известна нам благодаря ее врагам. Он также намекает, что она виновна в инцесте со своим братом. Катулл живописует ее суровой, непостоянной, капризной, одновременно любовницей нескольких мужчин — и в то же время красивой, очаровательной, образованной и способной на пылкую любовь. Иначе как эта женщина могла стать судьбой стольких живых душ, таких, как душа Катулла?

А ведь Лесбия была его судьбой. Мы можем проследить развитие их любви в стихах Катулла так, словно читаем захватывающий роман. Возможно, поэт встретил ее в доме своего друга Аллия. По крайней мере, поздняя элегия 68 прославляет гостеприимный дом его друга, где Катулл провел столько драгоценных часов со своей любовницей: Я умолчать не могу, богини, в чем именно Аллий Мне помогал, и притом в скольких делах помогал. Пусть же времени бег и недолгая память столетий Дел дружелюбных его ночью слепой не затмят… Как я измучен бывал Аматусии двойственной счастьем, Знаете вы, и какой был я бедой сокрушен.

Был я тогда распален подобно скале тринакрийской, Иль как Малийский поток с Эты в краю Фермопил. Поприще он широко мне открыл, недоступное прежде, Он предоставил мне дом и даровал госпожу, Чтобы мы вольно могли там общей любви предаваться, Здесь богиня моя в светлой своей красоте Нежной ногою, блестя сандалией с гладкой подошвой, Через лощеный порог переступила, входя.

Однако любовницей Катулла была замужняя женщина, к тому же старше. Он с самого начала знал, какая судьба его ждет, но, ослепленный страстью, забыл об. Он говорит в той же элегии Если ж подруге моей одного не хватало Катулла, — Скромной прощу госпоже ряд ее редких измен, Чтоб по примеру глупцов не стать уже слишком несносным: Часто Юнона сама, первая между богов, Свой полыхающий гнев на провинности мужа смиряла, Новую весть услыхав о Сластолюбце своем… Ведь не отцовской рукой была введена она в дом мой, Где ассирийских духов брачный стоял аромат, Маленький дар принесла она дивною ночью, украдкой С лона супруга решась тайно похитить.

Я же доволен и тем, что мне одному даровала День обозначить она камнем белее. Именно тогда, в начале их романа, он написал самое знаменитое из своих стихотворений 5: Будем, Лесбия, жить, любя друг друга!

Пусть ворчат старики — за весь их ропот Мы одной не дадим монетки медной! Пусть заходят и вновь восходят солнца, — Помни: Дай же тысячу сто мне поцелуев, Снова тысячу дай и снова сотню, И до тысячи вновь и снова до ста, А когда мы дойдем до многих тысяч, Перепутаем счет, чтоб мы не знали, Чтобы сглазить не мог нас злой завистник, Зная, сколько с тобой мы целовались.

Но вскоре его тон меняется Милая мне говорит, что меня предпочтет перед всяким, Если бы даже ее стал и Юпитер молить. Так, но что говорит влюбленному страстно подруга, Нужно на ветре писать или на быстрой волне.

Поэт узнал, что несчастная любовь разрывает сердце надвое. И полюбил я тебя не так, как обычно подружек, Но как родитель — сынов или дочерних мужей. Ныне тебя я узнал и ежели жарче пылаю, Много ты кажешься мне хуже и ниже.

При таком вероломстве любовник Может сильнее любить, но уж не так уважать. Или, еще более прозрачно 87, Женщина так ни одна не может назваться любимой, Как ты любима была искренно, Лесбия. Верности столько досель ни в одном не бывало союзе, Сколько в нашей любви было с моей стороны.

Вот до чего довела ты, Лесбия, душу Катулла, Как я себя погубил преданной службой своей! Впредь не смогу я тебя уважать, будь ты безупречна, И не могу разлюбить, что бы ни делала. Однако и после горького разочарования Катулл, видимо, снова примирился с любовницей. Он тонул в страсти и горе, цеплялся за каждую соломинку — и был потрясен счастьем, когда чувственная, бессердечная Лесбия вернулась к. В недолгом экстазе он писал подобные гимны Если что-либо иметь мы жаждем и вдруг обретаем Сверх ожиданья, стократ это отрадней душе.

Так же отрадно и мне, поистине злата дороже, Что возвращаешься ты, Лесбия, к жадному. К жадному ты возвращаешься вновь, и сверх ожиданья: Ты ли приходишь сама! Сизолистая маслина, Воскормительница детства. Эдип в Колоне, — Сбор оливок Другим богом-дарителем всей Греции был Посейдон — владыка моря, славный и своими конями: Ты, о Крона сын, Посейдон-отец, Край прославил!

Здесь смирительницу пыла Для коня узду он создал. И корабль на мощных веслах Здесь впервые волей бога Дивно по морю помчался, Повинуясь силе рук… Там же, — Не только маслины выделяли главный город Аттики на зависть другим, большим и малым, государствам Греции: Потому-то и между гражданами отдельных городов-государств возникали и закреплялись различия в характерах и пристрастиях, ведь географическая среда, природные богатства края, его экономические особенности не могли не найти отражения и в формах культуры.

За долгие века своего существования древнегреческое общество пережило немало превратностей судьбы и претерпело глубокие изменения. Уже в гомеровскую эпоху Греция не представляла собой замкнутой политической или социальной общности и отнюдь не была единой.

Каждое небольшое государство здесь имело свой диалект, свою политико-правовую организацию, собственных богов и героев впрочем, их могли чтить и в соседних городах-государствахсобственный календарь, свою монету, не говоря уж об особенностях, вызванных различием экономико-географических условий.

И все же, несмотря на все эти различия, долгое время сохранялось не только сознание общности интересов во многих областях, но и чувство совместной принадлежности к некоему единству и взаимная лояльность. Это выразилось в участии царей со всей Греции в Троянской войне, где лично обиженным, оскорбленным в своей чести и достоинстве был только правитель Спарты Менелай.

Book: Мифы и легенды Греции и Рима

Впечатляющим и исторически зафиксированным свидетельством стали греко-персидские войны — совместное выступление греков против завоевателей. Полисное устройство государства воплощалось в участии граждан в народных собраниях, в судах, в принятии решений о делах государственной важности. Основой гражданства была принадлежность человека к семье, к фратрии и к филе, и люди, связанные общественными и культовыми узами, составляли замкнутую общность. Центром государства был главный город; население его объединяли общие интересы и в сфере публичной, и в сфере частной.

Размеры городов-государств были весьма различны — от очень крупных до самых маленьких. Все же остальные не превышали Коринф — км2, Самос — км2, Эгина — едва 85 км2. Некоторые государственные объединения, которые как целое охватывали значительные территории, включали в себя несколько отдельных полисов. В состав Фокиды км2 их входило Известно, что первая волна колонизационного движения была вызвана ростом избыточного населения: